Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 94 – Ариэль Дорфман

– Он умер два года назад, по возвращении в Лондон, Сусанна.

– Это твоя специальность? Ходить на кладбища? Приносить известия о смерти? Сначала мой брат, потом Абель – кто будет следующим?

Меня подмывает сказать ей, что им буду я, что когда она в следующий раз услышит мое имя, то будет скорбеть о моей кончине, однако желание предсказывать такие мрачные вести испарилось: ее неисправимый оптимизм оттеснил и прогнал мои печальные мысли. Они могут вернуться, завтра они, несомненно, снова будут меня душить: вдруг еще один наш ребенок умрет, вдруг Констанция снова будет так тяжело болеть, вдруг, вдруг, вдруг. Однако сейчас они меня оставили, эти угнетающие мысли, они утекали от меня, словно поток после грозы. И к тому же мне хочется расспросить ее о Генделе. Говорил ли ей Абель во время этого визита о встрече с Генделем, которая у него была перед самой смертью Генделя? Не окажется ли это, наконец, разгадкой?

– Ни слова.

– Ни слова?

Она опять засмеялась. Поддразнивая меня. Конечно, Абель рассказал об этой встрече – сразу после того, как спел ей арии Сусанны из оратории Генделя. Не только для того, чтобы впечатлить ее своим свиданием со столь знаменитым композитором, но и потому, что ее собственный отец, Себастьян, сыграл в этой истории звездную и неожиданною роль.

Я затаил дыхание, боясь поверить удаче, счастливому совпадению, Божьему промыслу. Мертвецы, мертвецы. Через нее свое слово скажут мертвые: Абель, Гендель, Иоганн Себастьян Бах, Кристель, Джек Тейлор – все те, кому есть что сказать мне из могилы, поразительная цепь голосов несла мне эту историю.

Потому что, как оказалось, Гендель пригласил Абеля к себе на Брекен-стрит (Брук-стрит, поправил я ее), да, на Брук-стрит. И пока Абель ждал внизу, чтобы его проводили в комнату, где находился в изоляции композитор, больной и прикованный к постели, он завел знакомство (увы, недолгое) с юной сопрано, Кассандрой Фредерик, которую в тот четверг позвал к себе Гендель. Гендель отправил ей какие-то отрывки из последней написанной им оратории… «Иегудиил»? «Иешуа»? («Иевфай», уточнил я), точно, название было именно такое, «Иевфай». По словам Кассандры, Гендель хотел услышать два отрывка. «Он плох, – добавила она. – Уверен, что скоро умрет».

Сусанна спросила, интересны ли мне все эти детали. Поскольку это касалось ее отца, она дорожила каждым словечком из рассказа Абеля, но, может, я предпочту сразу перескочить к концу и…

– Все, – ответил я. – Ты не представляешь себе, как долго я ждал, чтобы услышать все целиком.

Она пожала плечами: ей было не привыкать к причудам музыкантов, их одержимости друг другом. Ей нравилось дарить людям удовольствие, так что она не станет пропускать ни одну грань истории.

Кассандра вручила Абелю партитуру, чтобы он убедился: Гендель действительно выбрал зловещие арии. Опасения Абеля подтвердились, когда чуть позже их с Кассандрой привели к Генделю. Слепой композитор полусидел на подушках и был ужасно подавлен, расстроен, изнурен и во мраке. Он оживился, услышав голос Кассандры. «А, ты пришла, чтобы подарить мне мою собственную песню, чтобы я мог над ней поразмыслить и пораздумывать. Ну же, моя милая сопрано, ты должна спеть мне эти строки, спеть их так, словно мир вот-вот погибнет, что правда для меня. А вы, мистер Абель, вы должны задержаться и высказать мне ваше мнение так, словно оно исходит от вашего ментора, самого Лейпцигского Баха».