Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 96 – Ариэль Дорфман

– Ничего.

– Ничего о шевалье? Ни слова о шевалье?

– О каком шевалье?

Я не стал ей отвечать. Зачем упоминать о том, что ее отец, возможно, намеренно себе навредил, осознанно ее бросил, – пересказывать ту историю, которая не давала покоя Кристиану?

А может, Сусанна откликнулась бы просто и прямо, по существу: «А это важно, Вольфганг? Какое это вообще имеет значение?»

И правда, и правда. Важно ли это? Что на самом деле произошло тем вечером между шевалье и старшим Бахом? Был ли глазной хирург преступником, а Бах – святым, был ли Тейлор пособником Баха или его палачом? Те двое, которые страстно хотели это знать, мертвы, а моя собственная одержимость меня изнуряет. Изменится ли что-то в моем будущем, если я выясню, что Джек Тейлор говорил правду, что слепота была преднамеренной? Исчезнут ли мои проблемы, если, наоборот, Кристиан был прав и его отец ни за что не стал бы губить свою семью, включая – теперь – свою птичку Сусанну, чтобы увидеть скрытый лик Божий? Стану ли я ослеплять себя, если Бах так сделал и если Гендель последовал его примеру, если он разыскал шевалье в Танбридж-Уэлсе, как, возможно, рекомендовал (или не рекомендовал) Бах? Или я буду цепляться за свое здоровье до последнего вздоха и последней ноты и последнего земного поцелуя от моей земной Констанции?

Так ли важно, что думает Бог?

Он хоть раз меня услышал? Слышит ли Он вообще хоть кого-то?

Какое-то мое творение, какая-то созданная мной молитва в музыке изменит Его Мысли, Его Сердце, Его Планы?

Возможно, именно ради этого я и приехал в Лейпциг. Не для того, чтобы разгадать какую-то тайну, похороненную вместе со всеми этими мертвецами, а чтобы понять, что же в итоге важно на самом деле.

То, что помнила Сусанна, что помнил Абель, что помнил Гендель, что помнил бы Кристель, если бы он сейчас был рядом со мной в своем родном городе, что выяснил бы Джек Тейлор, если бы приехал в Лейпциг, чтобы найти Сусанну, что нам всем нужно помнить – это последние слова Иоганна Себастьяна Баха.

«Все – песня».

Остальное на самом деле не важно.

Вот почти что и все.

Она спросила, не хочу ли я навестить ее комнату, или, может, я предпочту, чтобы она навестила мою комнату здесь, на постоялом дворе.

А я сказал; «Нет, моя Констанция ждет меня в Вене, те считанные ночи, оставшиеся мне на этой земле, предназначены моей любимой, женщине, которую я воображал призывающей меня к себе на прохладную траву под раскачивающимися деревьями среди смеющихся цветов».

Сусанна поняла – сказала, что ответила бы примерно так же, будь жив ее Альбрехт.

Мы заперли концертный зал и, впитывая телами аромат весны, такой легкий, молча прошли через город – так тихо, что спящие люди могли бы сквозь сны услышать биение двух наших сердец – сердец, которые наши матери впервые услышали много лет назад в наших городах – в ее городе и моем, ее мать и моя мать, ее cor и мое cor, двух наших радостных сердец.

Возможно, это был единственный небесный звук и ритм, которые теперь могли исходить от ее тела. Возможно, мне надо было успокоиться на этом, радоваться тому, что ее сердце настолько огромное, что дочь Себастьяна выжила, чтобы составить мне компанию, пусть всего лишь на эти немногие часы. Возможно, я именно за этим приехал в Лейпциг, задержался в Лейпциге, когда меня ждали в другом месте, приходил на кладбище в самое разное время – не чтобы понять для себя, как надо правильно умирать, а чтобы помочь этой потерянной дочери, этой потерянной сестре, этой женщине, чье имя никто не вспомнит, когда будут писать о нашем времени, а залы будущего будут переполняться моей музыкой.