Книга Музей суицида, страница 160 – Ариэль Дорфман

– Надо было бы, чтобы ему рот замкнули хорошей зуботычиной. Столько лжи!

– Да, все, что он говорил, было ложью, кроме тех слов про Ривероса: это звучало правдоподобно, что Ривероса там вообще не было.

– Он не объяснил, почему хунта представила его смерть как самоубийство?

– Приказ пришел с самого верха, – ответила Анхелика. – Гарридо сказал, что, когда генерал Паласиос доложил своему начальству, что Альенде был убит в бою, было сказано, что это должно выглядеть как самоубийство, как нечто трусливое.

– А оружие Фиделя?

– Еще одна ложь, настолько откровенная… Но к этому моменту он столько выпил, что у него заплетался язык и он преисполнился жалости к себе – что он так и не получил признания, тогда как этот болван Риверос перешел в армейскую разведку, получал чины, даже был награжден, тогда как он… он, Гарридо, это ведь он отправился забирать АК-47 Фиделя из Эль-Каньяверала. Что невероятно, конечно, но чего еще ожидать от такого мерзавца. Этот сукин сын Гарридо порой так бесстыдно противоречил сам себе, путался в деталях, в одежде… Он не мог вспомнить подробности, не знал, какая у Альенде была стрижка, в каком именно месте велась последняя перестрелка. Но что я только про свои результаты – а как насчет тебя?

Я описал ей все: встречу с дочерью Пиночета, нашу прогулку по Вальпараисо, наш ужин, намерение Орты остаться на две недели, после чего дать мне большую передышку, чтобы я мог сосредоточиться на романе, рассказал о Сепулведе, Карикео и теле Альенде, открытом под пристальным наблюдением Энрике Корреа, и, наконец, как вишенку на торте о планах Орты относительно Музея суицида.

– Какой эгоцентризм! – воскликнула Анхелика. – Как я тебе и говорила – случай для Фрейда. Наш друг так и не смог избавиться от чувства вины из-за самоубийства Тамары, ареста брата, гибели матери в одиночестве в Треблинке – что его не было рядом, чтобы ее защитить. А потом пластик, забивший брюхо рыбы, и Мать-Земля. И он решает искупить свои грехи, не позволив человечеству совершить ту же ошибку. Может, он и не верит в Бога, но действует как религиозный фанатик. Неудивительно: комплекс мессии. Понятно, почему вы так поладили, вы оба – евреи-миссионеры, уверенные, что проповедь Евангелия, Торы или еще чего-то неизбежно изменит тех, кто вас слушает. Но вас обоих не остановить, хорошо, что вы составляете друг другу компанию. Так что наслаждайся тем, что тебя ждет в ближайшие две недели, мой милый.

– И что меня ждет?

– Сумасшедшие деньки.

И, как всегда, Анхелика знала, о чем говорит.

Сумасшедшие, да.

Спустя тридцать лет, оглядываясь на те безумные дни с Ортой, я тону в калейдоскопе из множества людей, которых Орта очаровывал, улещивал и из которых вытягивал мнения. Он был в восторге от того, что его действительно считают голландским журналистом (хотя мне самому он больше всего напоминал персонаж из пьесы времен Ренессанса – герцога, который изменяет свою внешность, чтобы пойти в трущобы к простолюдинам).

Первый понедельник задал тон следующим двум неделям.

Утро мы посвящали организованным мной встречам с разнообразными сторонниками Альенде, а днем бродили по улицам и магазинам, заводя разговоры с теми, кого Орта высмотрел на каком-нибудь открытом рынке или в автобусе. Он с непринужденной бравадой проникал в их жизнь и заинтересованно расспрашивал о работе, семье, учебе, любимых стихах и танцах, цене на хлеб – о чем угодно, чтобы они расслабились, – а потом наводил разговор на Альенде: встречались ли они с мертвым президентом, где были в день переворота, как им жилось в годы Пиночета…