Книга Музей суицида, страница 188 – Ариэль Дорфман

Потому что теперь стало ясно: я совершил ошибку, поместив историю Паулины в период диктатуры. Ей было место в современной Чили: именно из-за кривого перехода, разбившего ее надежды на то, что ее насильник и мучитель будет наказан, ей приходится самой творить расправу. Похищение этого врача и суд над ним у нее дома – это протест против страны, которая под предлогом всеобщего блага требует от нее забыть то, что с ней сотворили… страны, которая затыкает ей рот, предает ее, кладет на алтарь спокойствия и примирения. А что, если… что, если ее муж будет членом комиссии, комиссии Пепе, и ему будет поручено расследование только случаев, заканчивавшихся смертью, но не живыми мертвецами, которые до сих пор не оправились от травм недавнего прошлого: он расследует случаи пропавших без вести, но не таких жертв, как Паулина? Как этот амбициозный юрист отреагирует на то, что его жена пытает, а может, и убивает, того, чья вина не очевидна, где единственным доказательством служит безумная каша воспоминаний женщины, которая готова на все, лишь бы избавиться от своих кошмаров и боли? Не сочтет ли он этот ее поступок сумасшествием, политической безответственностью, созданием неразрешимой проблемы для него, для комиссии, для неустойчивого правительства, поскольку он нарушает ненадежный компромисс, по которому мы получаем назад свою демократию, только если согласимся, что никто из преступников не будет призван к ответу, не будет назван по имени?

Чем больше я погружался в то, что получится, если перенести историю Паулины в 1990 год, тем сильнее становилась потребность признать то, чего мне не хотелось признавать все эти месяцы, что я отрицал, когда Родриго предсказал, что я никогда не закончу роман об убийствах в посольстве… признать, что я никак не могу тратить время и силы на то, как Колома ищет серийного убийцу в запертом здании, забитом неудачливыми революционерами… что такой роман никак не затронет ту захватывающую и мучительную ситуацию, в которой оказалась Чили и которая требует выражения. Не вопрос о том, как измениться сразу после переворота, чтобы заключить нужные союзы и избавиться от Пиночета, но как выжить в зыбких последствиях его правления и не пожертвовать своей моралью. Как построить государство правды, если преступники и жертвы сосуществуют в одном пространстве, встречают друг друга на одних и тех же улицах, в кафе и на концертах? Лгали, что это будет просто, лгали, что это не осквернит нашу душу! Как примириться с уверенностью, что справедливость не восторжествовала – и не сможет восторжествовать?

Однако роман, наверное, будет не лучшим способом рассмотреть эти проблемы. Стране нужна пьеса – публичный акт катарсиса, который заставит нас посмотреться в зеркало и увидеть, какие мы на самом деле, – собраться под одной крышей в одном темном зале. Не читатели, прячущиеся в личном мирке, не изолированные безымянные личности, но зрительный зал, вынужденный переваривать спектакль совместно, а потом обсуждать друг с другом эти нерешаемые проблемы. Общественное пространство театра, распространяющееся на большее общественное пространство нации и представляющее ее.

Я мысленно увидел ее, первую сцену: Паулина в позе эмбриона в лунном свете, на берегу моря, в бунгало ждет, что муж придет домой и скажет, возглавил ли он комиссию. Эта сцена овладела мной с не испытанной прежде силой.