Книга Музей суицида, страница 187 – Ариэль Дорфман

Однако, как только я завершил описание того, как Колома предвкушает радости континента по имени Ракель, в мою голову упрямо вторглось то, что не имело ни малейшего романтического отзвука.

Я увидел – хоть и вопреки собственному желанию, – как Ракель с трудом сдерживает слезы ярости. Колома увидел – вопреки его желанию – женщину, отказывающуюся раздеваться перед любым мужчиной, не признающую чувственных игр, не принимающую подушку и чистые простыни, обещания чудесного будущего. Все это было фальшиво, навязано ей, не учитывало того, кто она на самом деле.

Я услышал, как Ракель требует у Коломы: «Найди его!»

«Его? Убийцу?»

«Нет. Его. Того, что сотворил со мной это».

«Сотворил что?»

Я подслушиваю их разговор, наблюдаю, как они игнорируют то, что я для них запланировал, отказываются мне помогать. Слушаю, как Ракель говорит, – и это невероятно далеко от всего, что я про нее знаю. Я слышу ее слова: «Обещай, что ты его найдешь, обещай мне!»

И Колома отвечает: «Обещаю. Обещаю, настанет день, когда этот человек будет стоять перед тобой, и ты сможешь смотреть ему в лицо. Обещаю, настанет день, когда справедливость восторжествует».

«Я рассчитываю на то, что ты выполнишь это обещание, любимый».

А я, якобы пишущий этот роман, поражен таким поворотом. О чем они говорят, кто этот человек, которого она хочет выследить и которого Колома обещает найти?

Ракель неузнаваема. Кажется, будто некая незнакомка захватила ее жизнь, диктует эти слова, превратила ее в… в кого-то другого? Кто же внутри нее – внутри меня – требует, чтобы ее услышали?

И тут меня осеняет: я вспоминаю другого персонажа из другого романа, давно заброшенного, изнасилованную заключенную, которую я назвал Паулиной, в тексте, начатом унылой зимой в изгнании и так и недописанном. Вот кого мне напоминает Ракель.

Паулина. Зациклившаяся на одном из мужчин, кто ее терзал, на враче – на человеке, который клялся исцелять людей. Он присутствует на пытках под тем предлогом, что сохраняет ей жизнь, и пользуется случаем, чтобы постоянно насиловать женщину, которую должен был бы оберегать. Я решил, что Паулина наткнется на этого мужчину случайно, опознает своего мучителя, заманит к себе домой и там сделает заложником. На этом я и остановился, не пошел дальше нескольких начальных страниц, погрязнув в слишком большом количестве вопросов, на которые не находил ответа. Буду ли я концентрироваться исключительно на этой жаждущей отмщения женщине или также введу полицию, прочесывающую запуганный город в поисках выкраденного врача? Одинока ли она в своем стремлении, или же у нее – что было бы логично – имеется муж (или, может, возлюбленный?)… отец, брат – короче, какой-то мужчина, решительно нацеленный на то, чтобы восстановить честь семьи. Кто он? И с чего Паулина безрассудно решает вершить правосудие сама, когда есть надежда, что восстановление демократии приведет к расследованиям, – почему бы не дождаться этого дня?

Под давлением этого множества непонятных вопросов я бросил тот роман, пообещав Паулине, что вернусь к ней, когда настанет время. Я даю такие обещания всем несостоявшимся персонажам, которых неохотно оставляю, даже если сомневаюсь в том, что верну их из пыльного далека, куда они были отправлены.

И все же Паулина явно осталась жива, вспомнила о моем обещании откуда-то из глубин моего подсознания… и все еще пытается выбраться, говоря устами Ракель, ее голосом. Значит ли это, что сейчас настало время ее возродить? Не об этом ли пытается мне сказать Ракель?