Книга Музей суицида, страница 184 – Ариэль Дорфман

И мне ли критиковать? Я отказался занять пост в правительстве, предпочел оставаться частным лицом, вносить вклад в восстановление нашей демократии через литературу. Как и очень многих чилийцев, меня определяет то, чего я могу достичь сам, независимо от действующего режима. Я буду отдавать себя только себе, только роману, который субсидирует Орта.

Орта, который ждет моего звонка.

На звонок ответила Пилар. Она была напряжена: Джозеф улетел в Лондон, едва успев прибыть в Нью-Йорк. Плохие новости о Ханне, неожиданное ухудшение. Пилар настаивала, чтобы я ему позвонил, несмотря на позднее время. Он будет рад услышать об отдании долга памяти Альенде. Он в отеле, но дальше рассчитывает переехать в дом к отцу. Хорошо хоть, отметила Пилар, что отец с сыном друг с другом разговаривают: жаль, что процесс примирения запускается такой трагедией. Как здесь, в Чили, отозвался я. Да, согласилась она, как у нас в стране.

В Лондоне уже было за полночь, но Орта распорядился принять звонок от меня.

Я спросил, как дела у его мачехи.

– Врачи пытаются продлить ей жизнь – может, еще на год, с лекарством, которое может появиться. Мой отец будет цепляться за все, что дает ему надежду. Я настроен более скептически. Знаю, как это бывает. Но поделитесь со мной хорошими новостями, расскажите про Альенде.

Я постарался ввести его в курс дела, представляя все оптимистически: ему сейчас меньше всего нужны были мои унылые размышления о том, что эти двадцать лет сделали с душой Чили и мечтами Альенде. Я предпочел сказать, что этот день доказал возможность такого преображения, какое он ждет от своего музея: Эйлвин изменился в достаточной мере, чтобы организовать похороны Альенде, – возможно, он и правда хочет загладить свою вину перед демократией, примиряется с тенью президента. Жаль, что Орта там не присутствовал. Без таких людей, как вы, добавил я, нам не удалось бы нанести Пиночету поражение.

Он вроде бы слушал внимательно, но, заговорив, игнорировал мои слова поддержки, сосредоточившись на том, что на самом деле означали для меня эти похороны.

– Вы полны печали, – сказал он, – вы в трауре, Ариэль. Не пытайтесь скрывать это от меня теперь, когда Ханна… Мы оба с вами, вы и я. Остаемся одни, находим утешение друг в друге, мы… Я думал, Ариэль, что это значит – вымирание. Приближающееся исчезновение Ханны только яснее показывает опасность, которая ждет всех нас впереди. Вымирание. Не смерть с похоронами, обрядами и поминками, как напоминание – то, через что вы только что прошли и к чему нам надо готовиться, моему отцу и мне. А потом мы живем дальше, забываем мертвых… так и должно быть: у вас есть ваша семья и ваш роман, у меня – мой музей и Пилар, может ли быть лучшая дань ушедшим? Человек просто продолжает жить.

– Иначе это было бы предательством мертвых, – сказал я, но почему-то это прозвучало как дешевка, неубедительный штамп.

Кажется, Орта этого не заметил.

– А вот вымирание… ну… нас некому будет оплакивать, некому будет вспоминать, отмечать то, что было чудесно, сокрушаться о том, что пошло не так, некому будет оценить, что вы сделали со своей жизнью. Вчера, чтобы сбросить накопившееся в доме напряжение, я прошелся по ближайшему лесу. Как в детстве. И, как и тогда, мне попались упавшие деревья, гигантские вязы и сосны, в зарослях, где никто не бывал – возможно, вообще никогда, – и мне вспомнился вопрос, который первым задал Иэн: если в лесу падает дерево и рядом нет никого, кто бы мог услышать, – сопровождается ли это падение звуком? В ответ я прочел ему лекцию по физике (даже тогда я любил покрасоваться): про колебания, волны сжатия и все такое, конечно, звук появится независимо от того, кто там рядом. Но вот теперь, размышляя о том, как мне будет не хватать Ханны, и наткнувшись на останки упавшего дерева, я понял, какой ответ должен был дать Иэну: когда тебе встречается мертвое дерево, ты можешь вообразить, какой звук оно создало, посетовать о его гибели, откликнуться на звук его падения, который слышали другие деревья, услышали лесные создания и закричали – издать свой крик в ответ на его горе, как я сделал это вчера.