Книга Музей суицида, страница 181 – Ариэль Дорфман

Я был весьма ободрен, насколько живым Альенде оказался в этом внезапно возникшем споре, и чуть было не поддался соблазну остаться там еще на часок, купаясь в этом водовороте мнений, вернувшем меня в тот период Чили, когда люди страстно и открыто спорили друг с другом о нашей общей и пока не определившейся судьбе, но понял, что мне пора уходить. Как это ни странно, после того, как я целый день жаждал общества, мне потребовалось остаться одному. Тем не менее на меня высыпалось слишком много образов и сомнений, шума и слов. Я вложил в ладонь Чарки еще 1000 песо и зашагал дальше по проспекту. Я только один раз оглянулся на него – он все так же продавал последнее обращение Альенде, словно новость дня… А может, оно и было подлинной новостью дня, кто знает, может, когда-нибудь этот одинокий голодный ребенок, торгующий словами, которых до конца пока не понял, присоединится к тем, кто восстанет и взбунтуется?

Еще предстояло определить, куда мы все направляемся.

Пусть я нигде не чувствовал себя совершенно непринужденно – ни с элитой, правящей Чили, ни с народными массами, отлученными от власти, однако мне предстояло сыграть свою роль, я был в числе тех, кто мог подтолкнуть процесс в том или ином направлении.

Завтра, когда я буду выступать модератором заседания деятелей искусства, собравшихся почтить Альенде, у меня появится возможность публично заявить о том, как мы – да, это громкое, противоречивое, непостоянное «мы» – должны решать проблемы будущего.

Потому что нас ожидает настоящая работа, вот что я скажу. Пока Альенде лежал в безымянной могиле, надо было заботиться о том, чтобы его легенда оставалась ясной и не подвергалась сомнениям. Легенда вдохновляет людей, но не позволяет вести разговор с уязвимым и неидеальным человеком, стоящим за ней. Этот диалог можно начать теперь, когда Сальвадор Альенде – такой мертвый и такой живой – вернулся на ту землю, которую мы все эти годы для него приберегали. Будет непросто жить с ним и без него, критиковать его – и в то же время искать возможность сохранить верность тому видению социальной справедливости и полной демократии, ради которого он погиб.

Оказалось, что на следующий день иностранные участники заседания разделили мои мысли и значительно их дополнили, связав прошлое Альенде и поданный им пример с той дорогой, что лежит впереди, – и, что было не менее важно, какой большой вклад в нашу победу внес мир за границей: очень уместное признание трудов изгнанников. Они говорили Чили, что солидарность помогла нам выжить, а мне лично говорили, что все эти годы вдали от страны были частью ее истории. Нам, изгнанникам, не следует стыдливо вешать головы: те из нас, кто уехал из страны, заслужили свое место за этим круглым столом, на похоронах, в Чили будущего.

Это было вдохновляющее собрание, тем более что мне представилась возможность принять неожиданного гостя – того, кто со временем (не в тот день, еще нет) покажет мне, как выяснить нечто чрезвычайно важное про смерть Сальвадора Альенде.

В какой-то момент заседания мой взгляд упал на нечеткую фигуру в самой дальней части зала, показавшуюся мне смутно знакомой. Однако я был занят проведением форума, обменом мнениями, отданием долга памяти, воспоминаниями… Это могло бы продолжаться еще несколько часов, если бы мой приятель Антонио Скармета не передал мне записку с предупреждением, что Тенча устала и надо закругляться. Только после того, как я удостоверился, что вдова Альенде благополучно отправилась домой, мне вспомнился тот загадочный зритель – и только тогда я его опознал.