Книга Музей суицида, страница 225 – Ариэль Дорфман

Как примирить моих родителей и родню Анхелики с тем, что мы снова отдаляемся от них на такое множество миль? Что делать с домом в Чили и всем его содержимым, включая мою библиотеку и величественные предметы мебели, которые Анхелика получила в наследство от своей бабки? Смогу ли я превратить свою временную работу в университете Дьюка в штатную должность? Что будет с моей пьесой в Чили – как пойдут репетиции без моего участия, не развалится ли все, когда я сбегу? И, конечно, впереди будет множество прощаний и посещений любимых мест в горах и у моря, встречи с Пепе и Куэно, Начо и Скарметой, с семейством Альенде – с теми, кто тепло принял нас тогда, когда элита Чили нас игнорировала.

Столько неоконченных дел, которыми надо будет заняться!

В том числе отчет и выводы, которые мне предстоит представить Орте в Лондоне. Которые принесут последнюю часть оплаты – сумму, достаточную для того, чтобы облегчить этот новый переезд. Тем важнее провести разговор с Патрисио Кихоном, ради которого мы и предприняли эту поездку на юг Чили: эта беседа стала теперь еще важнее, потому что могла бы принести некую завершенность и умиротворение, с которыми я мог бы уехать, позволила бы мне закончить тот прерванный путь в «Ла Монеду», избавиться от ноши, которую я не желаю забирать с собой в свое новое изгнание.

И вот после пары вдохновляющих дней на литературном фестивале (мы никому не говорили о своем решении) мы направились в Конститусион. Город лежал вдали от главного шоссе, в полутора сотнях километров от любого крупного города в той стороне: симпатичный старый городок рядом с ярящимся Тихим океаном. Большинство его улиц были немощеными, почти нигде не было табличек с названиями, но нам удалось отыскать адрес, полученный от Куэно. В этой части улицы не было других строений – только поросшие сорняками горки песка и одинокий кактус. Я постучал в дверь единственного дома, ветхой лачуги, стены которой демонстрировали следы множества покрасок, оставленных многими годами хлестких ветров и морской соли. Один раз, два, три.

Ответа не было.

Кварталом дальше – маленькая бакалея. Снаружи объявление с горячим блюдом дня. Поскольку время ленча уже наступило, мы устроились за одним из двух столов, которые приветливый толстяк энергично протирал тряпкой. Возможно, он или его жена, помешивающая в кастрюле что-то источавшее манящий аромат, что-то знали о Патрисио Кихоне, но мы не стали сразу же их расспрашивать. Смакуя домашние пирожки, мы заговорили о том, как любим этот район страны, вспоминая о том, как останавливались в деревушке поблизости в период жениховства. Нам рассказали, что они заново отстраиваются после цунами, с единственной помощью от сыновей, которые сейчас живут в Сантьяго. Идеальный момент, чтобы спросить про доктора Кихона: мы слышали, что он родом из этих мест и решил вернуться. При упоминании его имени обильно полились похвалы. Мало найдется людей, как заявил владелец магазинчика, которые были бы настолько верны своим корням. Его жена добавила, что для их скромного города стало честью принять того, кто работал с Сальвадором Альенде, был с ним до конца.

Я признался, что тоже работал в «Ла Монеде», хоть и не в день путча, и сказал, что мы могли бы поприветствовать доктора. Я не был с ним знаком в 1973 году, но, возможно, он будет рад случаю вспомнить лучшие времена.