Книга Музей суицида, страница 226 – Ариэль Дорфман

Доктор очень милый и будет рад принять гостей, сказал нам владелец лавки, предложив проводить нас до нужного адреса. Что до Хоакина – его жена может отвести мальчика на берег поиграть с их детьми. Это предложение нас очень устраивало: рассказ Кихона мог оказаться неподходящим для юных ушей.

Дом оказался скромным, недавно был окрашен в мягкий сливочный цвет и мог похвастаться просторной верандой и великолепным видом на бурное величественное море. Кто-то посадил на переднем дворе три или четыре молодых деревца.

Мы попрощались с нашим провожатым и постучали в дверь.

Она открылась – и он стоял за ней, доктор Патрисио Кихон собственной персоной, чуть постаревшей по сравнению с фотографиями.

Он улыбнулся нам:

– Я уже слышал, что в городе появились посторонние, – сказал он, заслоняя глаза от ослепительного солнца, – так что я вас ждал. И хорошо представляю себе, почему вы здесь. Почему кто-то мог приехать ко мне из Сантьяго. Если бы жена была дома, я мог бы предложить вам нечто посущественнее чашки кофе: Сильвия огорчится, когда узнает, что упустила возможность приготовить что-то особенное. Заходите, пожалуйста.

И вот так я, держа за руку Анхелику, вошел в дом человека, который – согласно той истории, которую будут преподавать в школах в грядущие столетия, – видел, как Сальвадор Альенде совершает самоубийство.

Патрисио Кихон оказался скромным, симпатичным, внимательным человеком – и ни разу за следующие несколько часов не возмутился множеством порой бесцеремонных вопросов.

Завязать разговор было несложно: как только мы вошли в полумрак дома, его улыбка стала шире: «А, это вы!» Он сказал, что помнит меня по «Ла Монеде», где мы пересекались, хоть ни разу и не разговаривали, но он знал, что я там работаю. Он читал моего «Дональда Дака», а потом «Вдов». Он, как и Тати, считал, что видел меня рядом с Альенде 11 сентября, но когда я объяснил, что меня там не было, он кивнул.

– Там царил хаос, а я был новичком, как и вы, да?.. Только привыкал там ко всему. Всего с конца июня, когда Артуро Хирон рекомендовал меня в медицинскую службу.

– Хирон, Кихон, – заметил я. – Фамилии так похожи, что у вас должны были возникать проблемы.

– Да. Когда я назвался тем двум солдатам, которые нашли меня рядом с телом Альенде, они решили, что я – бывший министр здравоохранения, но я объяснил, что это не так: Хирон уже сдался. Именно ему, близкому другу президента, следовало бы находиться с ним в конце. Однако там был я. Я оказался тем, кто это видел, кому надо рассказать о том, что видел. По правде говоря, я недавно все это рассказал снова, еще один раз.

Он пояснил, что перед отъездом из Сантьяго он предстал перед комиссией, но юристы долго его не расспрашивали. Ради разнообразия он будет рад рассказать мне все, что знает, – при условии, что я пообещаю не публиковать его слова до его смерти. Я ответил, что это просто фон для моего романа, и подготовил стратегию, мысленно дивясь тому, как тень Антонио Коломы продолжает содействовать этому расследованию. Отправившись на свалку незаконченного уже много месяцев назад, он продолжал нашептывать мне, как проводить опрос, как заставить говорящего чувствовать себя непринужденно, когда отступить, когда вмешаться. И главное: «Не вздумай жалеть человека потому, что он тебе нравится, отставь в сторону желание верить этому дружелюбному и немного наивному мужчине, – вещал Антонио Колома из пучины своей заброшенности. – Помни, что лучшие лжецы – это те, кто убедил себя в том, что говорят правду, не избавляй Кихона от тех вопросов, которые Орта счел главными».