Книга Музей суицида, страница 240 – Ариэль Дорфман

Я поблагодарил его, сказал, что постараюсь прозреть. При этом я прекрасно знал, что в ближайшие несколько недель с их множеством событий и прощаний у меня не будет времени задумываться о его видении экологического апокалипсиса, что впереди у меня не будет пути в Дамаск.

Оказалось, что Орта снова знал меня лучше, чем я сам. Хотя даже он не мог предвидеть того, что случилось со мной на другом пути, по пути в Лондон… ну, во время перелета в Лондон.

Я думал, что буду всю дорогу спать. Опасаясь, что меня будет слишком сильно тревожить перспектива встречи с братом-близнецом Абеля и завершение расследования вкупе с волнением перед первым публичным прочтением моей пьесы, я оглушил себя драмамином и снотворным, которые мне приготовила заботливая Анхелика.

Вмешалась природа.

За несколько дней до отъезда я посетил каньон Майпо – узкое ущелье, которое река Майпо пробивала миллионы лет. Моим любимым местом в этом каньоне с потрясающими скалами был водопад, который погонщики мулов окрестили cascada da las ánimas, водопадом духов, потому что по легенде там обитали две полупрозрачные танцующие девы, а охраняли его озорные эльфы, duendes.

Мой визит стал частью ритуала прощаний с великолепными чудесами природы, которые помогли мне влюбиться в Чили – последней возможностью ступить в воды прошлого… хотя Гераклит оказался прав, говоря о том, что нельзя дважды окунуться в одну и ту же реку.

Я был там подростком, а потом еще один раз – с Анхеликой, до нашей свадьбы, а в последний раз с группой товарищей в последние дни президентства Альенде для стрельбы по мишеням: мы палили из двух пистолетов, которые едва научились заряжать. Все те разы я голышом окунался в кристально-прозрачное ледяное озеро, пил воду, набирая ее в ладони. Но не в этот поход в конце ноября 1990 года. По дороге вверх виды были все такими же великолепными, изобиловали местными деревьями и кустарниками – но в конце пути, там, где прежде грохотал водопад, только слабая струйка стекала в озерцо, глубиной едва ли по щиколотку. Далекие снега Анд явно успевали высохнуть до того, как попасть к скалам, которые прежде принимали громкие струи. А на берегу почти пустого водоема умирал котенок пумы: задыхался, вытянув лапы, со стекленеющими глазами. Было соблазнительно составить ему компанию, но я благоразумно ушел, понимая, что в любой момент может заявиться кто-то из его родителей.

Только гораздо позже, уже на борту самолета, летящего в Лондон, я понял, что перед моими глазами предстало неопровержимое доказательство того, что наша окружающая среда безжалостно разрушается глобальным потеплением. Однако это не стало тем выводом, который я сразу же извлек из моего похода. Я отправился в Анды не для того, чтобы размышлять об идиотизме рода человеческого. Это было паломничеством, попыткой вернуть того беззаботного подростка, каким я когда-то был, – тем, кто общается с горами ради чистого наслаждения от слияния с природой, дикой и нетронутой. Я истолковал умирающую пуму и умирающий водопад как часть картины личных потерь. Я сосредоточился не на исчезновении ледников, а на том, как мои мечты разрушает некая злобная сила. Я скоро покину свою страну – и еще одна частица моего прошлого испорчена до неузнаваемости. Этот эгоизм, жалость к себе, закрыли меня для такого озарения, какое посетило Орту, когда он выпотрошил рыбу, откуда вывалилась та масса пластика, его франкенштейнского пластика. Он воспринял ту рыбу как посланницу всех живых существ, протестующих против уничтожения их среды обитания, – а я был слишком погружен в собственные горести, чтобы провести эту связь.