Книга Музей суицида, страница 275 – Ариэль Дорфман

Что он имел в виду: это из-за того, что он отказался от своего музея, или же речь идет о всем том пластике, которым он нас отравил, или вообще грех собственного рождения? Или, может, он пытался понять, что мне известно об этих последних днях, о его преступлении против дятлов и будущего, о котором Пилар пообещала мне не рассказывать? Призналась ли она Орте, что я в курсе его действий, и он поэтому ждет от меня… чего? Отпущения грехов? Прощения? Участия в его епитимии? Как всегда, его сложно было понять. Я решил перестраховаться.

– Возможно, вы неверно толкуете этот знак, – заявил я. – Считается, что такое дерьмо приносит удачу. Благословение.

– Посмотрим, – отозвался Орта.

Мы оба застыли, не зная, что делать дальше.

Мы обнялись. На этот раз – без слез, без мольбы о спасении, нашептанной мне на ухо, – и без моей реакции на эту мольбу.

Просто прощаются два брата, два из множества сыновей Альенде.

Я был рад возможности ничего не говорить и не делать, никого не спасать: просто последнее соприкосновение этого дня, который, возможно, станет нашей последней встречей, ощущение, что он такой живой и телесный. Орта всегда был каким-то эфемерным – было нечто невероятное в этом миллиардере с совестью и болезненным прошлым, так что, когда я не находился с ним рядом, мне начинало казаться, что я его придумал, как персонажа романа. У меня ведь не было его фотографий, никаких вещественных доказательств того, что он действительно провел с нами в Чили две недели. Он так хорошо умел становиться незаметным, что я поверил его заявлению, что у меня не получится его найти. Тем не менее я надеялся рассмотреть его в какой-то момент в толпе – может, во время какого-нибудь марша сторонников экологической справедливости – хотя бы мимолетное призрачное присутствие, которое говорило бы мне, что у него все в порядке. Потом он мог бы снова испариться, как, возможно, в тот день, когда мы праздновали победу в плебисците, устранившем Пиночета. Я воображал, что на этот раз он чуть задержится и я смогу предложить ему присоединиться ко мне, поделиться новостями, разнюхать какие-то секреты.

Скорее всего, ее не будет, этой придуманной встречи. Просто, расставаясь с кем-то, я пытаюсь притвориться, что это на самом деле не конец, что мы расстаемся ненадолго. Эта моя черта еще усилилась теперь, когда я жаждал некоего постоянства, вступая в новую фазу моей ненадежной жизни мигранта.

Я забрался в машину. Он сунул голову в открытую дверь и расцеловал меня в обе щеки.

– Вы попрощаетесь с Альенде за меня?

– Непременно.

Дверь закрылась, машина тронулась. Я обернулся, чтобы посмотреть на него через заднее стекло. Он стоял на месте и махал рукой: пока, пока.

Мне показалось, что я уловил в его взгляде какую-то песню.

А потом Джозеф Орта исчез, скрылся за рощей высоких терпеливых деревьев.

Я больше никогда его не видел.

Нечто вроде эпилога, маскирующегося под благодарности

Позвольте мне начать словами благодарности, как всегда по окончании книги, отдавая дань Анхелике. На этот раз втройне: она не только читала, критиковала и улучшала ее, не только сохраняла мне жизнь и относительно здравый смысл во время ее задумки и написания, но также согласилась появиться в качестве важного персонажа, позволила себя заново изобрести в рамках сюжета.