Книга Яд, порох, дамский пистолет, страница 23 – Александра Лавалье

Глафира Степановна проговорила еле слышно:

– Видите, Алексей Фёдорович? Она даже память о сыне умудрилась у меня забрать… Алексей Фёдорович, я вам солгала и себе солгала. Дмитрий умер, Миша умер, и меня теперь тоже нет. Что же мне делать?

– Думаю, вам нужно сходить в церковь, проститься со всеми.

Глафира Степановна кивнула.

– Вы меня простите, Алексей Фёдорович, я наговорила ужасных вещей, напугала вас, должно быть. Приходите завтра, я буду хоронить Дмитрия. Вот увидите, все будут смотреть на него и на неё. Меня никто и не заметит.

Алексею хотелось и пожалеть эту несчастную женщину, и бежать от неё прочь. Но оставался ещё один вопрос.

– Глафира Степановна, кого Дмитрий Аполлонович хотел включить в своё завещание?

Малиновская подняла на него пустые и равнодушные глаза.

– Я не знаю.

Она солгала. Алексей был уверен.

На кладбище бессовестно, по-весеннему пели птицы, заглушая бормотание священника, отца Диомида.

Алексей стоял чуть в стороне от людей, собравшихся хоронить Дмитрия Малиновского, и, опустив голову, делал вид, что искренне скорбит, а не греет затылок на утреннем солнышке.

Собравшиеся, впрочем, тоже не особо печалились. Пользуясь собранием, светская Москва обсуждала сплетни. Дамы вздыхали, что из-за войны европейские модные журналы перестали приходить в Россию и что носить в следующем сезоне, абсолютно непонятно. Насмешливый мужской бас сообщил им, что незачем тратиться на журналы, когда образцами являются платья несравненной Анны Юрьевны. Баса застыдили за прямоту, дам – за излишнее внимание к нарядам в то время, когда страна переживает тяжёлые времена…

…впрочем, вы слышали, что у Вельской с покойным была связь неприличного содержания?..

После дружно сетовали, что взлетели цены и трудно теперь без привычного шампанского, хотя…

Удивительно, но среди светских сплетен не было разговоров о том, действительно ли Глафира Малиновская убила мужа. Такая мелочь никого не интересовала.

Сама Глафира Степановна стояла у края могильной ямы. По правилам похорон вдове положено мять в руках платочек и промокать им слёзы. Однако Глафира Степановна не плакала. Она глядела в точку перед собой и сосредоточенно ломала цветы. Будто просчитывала в голове задачу и готовилась держать ответ. Букет, предназначенный покойному, в её руках постепенно лишался лепестков. Старый лакей Иван несколько раз порывался прекратить это безобразие, но Глафира Степановна отмахивалась от него. Ивану ничего не оставалось, как вздыхать и отряхивать листочки с траурного платья госпожи.

Алексею показалось, что Глафира Степановна ждёт… ждёт развязки. Уж слишком она напряжена.

Публика тоже это чувствовала и тоже ждала, отвлекая себя досужими разговорами. Атмосфера на кладбище очень напоминала происходящее в фойе театра перед спектаклем.

Алексей оглядел собравшихся. Чуть поодаль он заметил нотариуса. Господин Мендель поднял глаза, но, завидев Алексея, поджал губы и раздражённо отвернулся, не ответив на приветствие. Отчего бы это? Обдумать причину перемены настроения Менделя Алексей не успел, отвлёк знакомый голос.

– Все ждут Вельскую, – бравируя пониманием ситуации, произнёс Квашнин, – ни одно событие без неё не обходится. Она у этой публики вроде генерал-аншефа[13]. Без неё они и не знают, кому приседать, кому улыбаться, да и что думать.