Книга Рождество в Российской империи, страница 139 – Тимур Суворкин, Лев Брусилов, Александра Лавалье, и др.

Трубецкой ахнул, сел, обхватив голову руками, заныл и закачался.

– Пичугин, где тебя черти носят? Принеси мне валерьяновых капель! – через мгновение закричал он, потеряв интерес к фигуре Тихона.

А у младшего следователя еще остались незаконченные дела, для которых ему предстояло вернуться в самое начало.

Младший судебный следователь вошел в Колонный зал, в котором старательно репетировал оркестр. Даже рыхлый флейтист был на месте. Музыканты наконец сладились, музыка выходила чудесная, Тихон даже заслушался. Получалось так, что скрипач был действительно лишним, мешающим появлению столь прекрасной музыки.

Дождавшись окончания мелодии, Тихон подошел к пожилому дирижеру и как можно учтивее произнес:

– Уважаемый, мне крайне необходимо с вами поговорить.

Дирижер одарил его неприязненным взглядом, но все же скомандовал:

– Перерыв!

Музыканты разбрелись кто куда. Краем глаза Тихон наблюдал за флейтистом, но тот не проявлял ни малого беспокойства. Видно, живот, мучивший бедолагу весь день, наконец прошел.

Тихон с дирижером удалились в небольшое фойе. Старик достал из кармана носовой платок и принялся протирать вспотевший лоб.

– Зачем же вы подобрали фольгу? – спросил Тихон, глядя на золотистый кусочек, высунувшийся из кармана брюк дирижера.

Дирижер улыбнулся несмело и ответил, будто стыдясь:

– Не люблю, когда мусорно. Вот, подбираю все, что вижу.

И старик действительно достал из каждого кармана по небольшой кучке мусора.

Тихон нахмурился. Он ждал совсем не такого ответа. И разобраться в моменте, искренен дирижер или играет с ним, не получалось. В задумчивости он взъерошил пятерней волосы. А потом, будто развеселившись, скинул полицейский мундир, сунул его подальше и вновь предстал в костюме Петрушки.

– Эх, так здорово вы играли сейчас! – обратился он к дирижеру. – Будто зима, и кони несутся, и бубенцы звенят! Ноги сами в пляс попросились!

И Тихон крутанул через голову. На крестьянских детишек этот номер неизменно производил впечатление. Дирижер же смотрел на него как на деревенского дурачка. Примерно такого эффекта Тихон и добивался. Крутанул еще разок, бухнулся на пол перед стариком и спросил ласково, глядя на него снизу вверх:

– Отчего же вы убийцу покрываете? Ведь видали, как он с елки ножик снял, а потом скрипача порешил. Что ж молчите? Неужто так лучше будет?

Слова, которые произносил Тихон, совершенно не вязались с его глуповатой, улыбающейся физиономией.

– Да тебе не понять! – махнул на него платком дирижер. – Он завтра уйдет, и все исчезнет как не бывало! Я отыщу своих гуляк, и все пойдет по-старому…

– Так он на ваших глазах человека жизни лишил, как промолчать-то?

– Они чужие! – горячечно зашептал дирижер. – Чужие, не из моего оркестра! По ошибке к нам попали! И скрипач-то совсем негодный… был. Нет мне до них двоих никакого дела! – будто пытаясь убедить самого себя, зачастил старик. Тихон лишь ждал и кивал согласно. – Я одинокий человек, все, что у меня есть, – это оркестр. Я не могу допустить и мало-мальской тени на нем! Это ж дети мои, я обязан позаботиться…

– Любите их, это видно, – посочувствовал Тихон. – Так сейчас каждого музыканта на допрос поведут, покамест не прояснят, что да как. Не будет сегодня выступления на балу, всех в телеги погрузят и в полицию свезут!