Книга Цветок с тремя листьями, страница 100 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

— …И очередная глупость. Вы прекрасно знаете, на чьей я стороне. И всегда на ней был и останусь.

— Да, я знаю. Род Адзаи. И вы верны мне в той же степени, что и Тяте, и господину Хироимару. Это была не глупость, а всего лишь оскорбление.

На этот раз смех из паланкина действительно перешел в кашель. Дверца отодвинулась и рука, затянутая в перчатку, медленно высунулась наружу.

— Дайте мне свою руку, госпожа. Я хочу прикоснуться к вам. Не думаю, что мне еще раз предоставится такая возможность.

Го вздрогнула и вложила замерзшие пальцы в протянутую ладонь. Она надеялась ощутить через перчатку хоть немного тепла, но то, что сжало в ответ ее руку, меньше всего напоминало человеческую плоть.

— Я… вы же прибыли на мою свадьбу. И будете там… Разве нет?

— Буду. Ваш жених милостиво отправил мне приглашение. Но если вы прилюдно прикоснетесь ко мне, боюсь, даже этот влюбленный в вас юноша не сможет справиться с отвращением.

— Вы… слишком плохо думаете о нем.

— Вовсе нет. Подобная брезгливость нормальна для любого живого человека. Я не чувствую ваших пальцев в своей руке, но отвращение и дрожь — это ощущаю даже я.

— Вы ошибаетесь. Это — страх. Я боюсь вас. Почему я вас боюсь? Ведь вы единственный человек, кому я могу всецело довериться, — Го протянула вторую руку и легонько сжала в ладонях руку, затянутую в холодную плотную ткань.

Из паланкина послышался тяжелый вздох:

— Мертвецов все боятся. Особенно женщины и дети. А такие, как я, которые двигаются и говорят, хотя на самом деле давно уже мертвы, — пугают даже воинов. Знаете, о чем я жалею всю свою жизнь? О том, что не мои руки вынесли вас из пламени.

— А о том, что всю жизнь служите убийце моего отца и матери, вы не жалеете? — вырвалось у Го, но она тут же испытала такой острый приступ стыда, что щеки облило жаром. — Простите…

— Вы зря просите прощения. А ваша сестра — рожает от него детей. Но это не значит, что у вас нет права судить. И, знаете, я часто думаю о том, что именно грязь моей души заставляет гнить мое тело. Однако даже это не меняет того, что мстить — глупо и бессмысленно. И ненависть разрушает душу куда сильнее, помните об этом.

— Да… вы много раз говорили нам это. Но Тятя считает иначе.

— Это не так. Поверьте мне, я знаю, что она думает и чувствует лучше нее самой. Самое страшное — это признаться себе, что любишь того, кого должен ненавидеть.

— Вы… правда сумели простить и полюбить его светлость?

Тишина была ей ответом. На мгновение Го показалось, что она в этом саду совершенно одна, и она еще крепче сжала руки.

— Ой… прошу прощения, если причинила вам боль.

— Госпожа, если бы я мог ощущать боль… Впрочем, это уже не имеет значения. Вы хотели ответа на ваш вопрос — вот он: люди, за которых я готов отдать даже не одну, десять своих жизней, любят этого человека всей душой. И я всегда служил ему честно и верно. И буду продолжать это делать до последнего мига своей жизни.

— Вы… необыкновенный человек.

Глаза Го наполнились слезами, и плечи мелко задрожали.

— Не стоит меня жалеть, глупая женщина, — рука дернулась и исчезла за дверцей паланкина.

— Я не вас… себя. Всех нас. Эту несчастную страну.

— …А вот теперь вы мыслите в верном направлении. Наклонитесь ближе и внимательно слушайте, что вам нужно будет сделать.