Книга Цветок с тремя листьями, страница 109 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

Киёмаса хотел что-то сказать, но не смог. Его губы задергались, искривляясь, а по щекам внезапно покатились слезы. Он сжал руками голову и глухо зарычал. Потом опустил руку, схватил чашу и запустил ею в стену. В получившуюся дыру заглянула поднимающаяся луна.

— Масанори, врежь ему, тебе ближе, — Ёсицугу прикрыл ладонью глаза.

Масанори качнул головой, соглашаясь, и с разворота заехал Киёмасе по уху. Тот повернулся, и его лицо исказилось яростью.

— Эй! Киёмаса! — Масанори бросился вперед, схватил его за плечи и начал отчаянно трясти, заглядывая в лицо. — Ты что? Брось, это же Отани Ёсицугу! У него все умрут! И все будет плохо! Он же всегда так говорит — вон, и про войну с Кореей тоже твердил, что проиграем.

— Ты… выбрал хреновый пример, Масанори, — рыкнул Киёмаса, вцепляясь в ответ в плечо брата и опрокидывая его на спину.

— Так, понятно… это надолго, — сказал Ёсицугу. — Мицунари, налей мне, пожалуйста, сакэ, я как раз успею выпить.

Мицунари не шелохнулся, словно вообще не слышал его. Лицо его окаменело, в уголке рта показалась кровь.

— Отлично, — хрипло выдохнул Ёсицугу и потянулся за ковшиком.

Ручка ковшика показалась слишком тонкой, и понадобилось довольно сильно сконцентрироваться, чтобы ее ухватить. Ёсицугу очень надеялся, что все слишком заняты своими переживаниями и не видят его манипуляций. Наконец он довольно крепко зажал ковшик в руке и зачерпнул из бадьи. Остальное сделать не сложно. Всего лишь донести ковшик до чашки, налить и поставить обратно.

Самые обычные вещи ему теперь давались с таким трудом, словно он был беспомощным младенцем. Да, он быстро смирялся и привыкал, но стоило ему справиться с одной проблемой, как немедленно появлялась новая. Это иногда очень сильно выводило из себя. Можно сколько угодно смеяться над Киёмасой и его гневом. Если не вспоминать, сколько листов бумаги им самим было смято и разорвано, сколько посуды он разбил, пытаясь ухватить ее негнущимися, похожими на гнилые корни пальцами.

Ему все-таки удалось поднести ковшик ближе и подставить чашку. И в этот момент рука дрогнула, ковшик выскользнул из непослушных пальцев, и по хакама расползлось большое мокрое пятно.

Ёсицугу прикрыл глаза, призывая себя к спокойствию.

— Ёсицугу! — сдавленно вскрикнул Мицунари и сжал его запястье. И принялся, нелепо суетясь, вытирать разлитое сакэ рукавом своего кимоно. Затем внезапно замер, словно осознав, что делает что-то не то. — Ёсицугу… прошу, прости меня.

— Что?

Мицунари, как будто внезапно ослепнув и онемев, принялся ощупывать и оглаживать одежду Отани и беззвучно шевелить губами. И наконец снова сдавленно произнес:

— Прости…

— Мицунари… — медленно проговорил Ёсицугу.

— Нет, подожди, — Мицунари вздернул руку и выставил ее ладонью вперед. — Я… я не смел тревожить тебя, боялся, что поездка плохо скажется на твоем здоровье. И писал тебе письма так… чтобы ты мог их сам читать… и вот, ты здесь, выпиваешь с Киёмасой как ни в чем не бывало… я радоваться должен был, а я… прости, что я вел себя, как последняя сволочь. И думал только о себе! — Он ударил себя кулаком в грудь.

Киёмаса отпустил Масанори, которого держал за горло, и не спешаразвернулся.

— Заткнись! — рявкнул он. — Я до обеда мыл его и брил. Чтобы ты тут этих соплей не разводил! И ты спрашиваешь, почему он у меня остановился?!