Книга Цветок с тремя листьями, страница 14 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

— Я?.. Он меня совсем не знает… вы думаете, что он доверится мне?

— А это уж твоя забота, чтобы доверился. Хидэтада, брось. Немного сакэ и много твоих восторгов его героизмом — и он расскажет тебе, даже сколько корейских красоток выкрикивали по ночам его имя.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, мой господин, — Хидэтада поклонился.

— Вот и отлично. Только не вздумай проболтаться, что это я тебя отправил, понял? Много чести… Придумай что-нибудь.

— Да.

— А теперь… только посмей упомянуть хоть словом об этом деле. Будешь мне петь, а я буду пить. А потом, когда я напьюсь, отведешь меня в мои покои. Ясно? — Хидэёси рассмеялся и снова сунул в руки Хидэтады пустую чашу.

* * *

— Ясимару… Ясимару… беги… уходи…

Глаза застилает дым, голос отца едва доносится сквозь треск пламени, но он не может пошевелиться, парализованный ужасом. С грохотом рушится несущая балка у него за спиной, и он вздрагивает, наконец готовый действовать, но ноги несут его не к выходу, а туда, откуда он слышит голос. Снова грохот, резкая боль в руке… Или это пришло позже?.. И вот он стоит возле дымящихся развалин, насквозь мокрый от потоков ледяного дождя, и чьи-то руки хватают его сзади. Он только и успевает сдавленно вскрикнуть:

— Мама!..

Когда он начал вспоминать? Почему-то ему кажется, что ярче всего эти сны ему начали сниться в Корее, впрочем, возможно, раньше он просто не запоминал их?

Он бредет через бесконечное поле, заросшее цветами мальвы. Розовый туман колышется вокруг его ног, куда ни оглянись — везде только розовое с зеленым. Он оборачивается, чтобы взглянуть на тропу, вытоптанную им, но видит только, как вновь вырастают крепкие стебли и распускаются яркие цветы. Он смотрит на свои ноги, но видит вместо них шершавую кору древесного ствола. Он дерево и больше не может сдвинуться с места. И скоро даже видеть перестает, лишь розовый туман застилает его взор.

Киёмаса открыл глаза. Этот розовый свет — всего лишь рассветное солнце. А эти сны… Сейчас он помнит каждое подобное сновидение, но отчетливо знает, что не пройдет и часа, как он начисто о них забудет. Возможно, до следующей ночи. А сейчас… Сейчас надо просто встать и идти во двор.

Откинув одеяло, он поднялся, разминая попутно затекшее за ночь тело, повертел головой, прогоняя остатки сна. Скинул ночное косодэ[8], оставшись голым по пояс, взял меч со стойки и вышел.

Вода была холодной, он тщательно ополоснул непривычно гладкие лицо и голову, облил плечи и руки и тщательно вытерся. Полностью он вымоется уже после утренней тренировки. Он снова провел ладонью по голове.

Тщательно выбрив голову и лицо, Киёмаса поначалу ощущал себя голым. Но, возможно, в этом и был основной смысл: в чувстве беззащитности и открытости. А когда он облачился в принесенные по его просьбе белые одежды, все окончательно встало на свои места. И он наконец ощутил что-то похожее на спокойствие. С этого момента он больше не распоряжался своей жизнью.

Некоторое время он раздумывал — не подать ли прошение господину Хидэёси даровать ему позволение удалиться в монастырь, но решил, что это может выглядеть как попытка избежать заслуженной кары. А что, если он все же еще нужен господину? И он отказался от этой мысли. Как и от мысли лишить себя жизни самому. Она ему не принадлежит, и у него нет права на подобные решения.