Книга Цветок с тремя листьями, страница 81 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

— Прекрасно! Мицунари, подай мне листы. А теперь мы с Иэясу тоже поставим свои подписи, ведь ты не против, Иэясу? Как отцы этих мальчиков мы обязаны засвидетельствовать свое согласие.

— Конечно, я не против, давайте лист, — Иэясу протянул руку.

— Вот и превосходно, — сказал Хидэёси, когда все было закончено, — что же… Завтра приходи ко мне, мы решим еще один вопрос. А пока — забирай своего шалопая с глаз моих, он сломал мою картину мира.

* * *

Хидэтада с трудом выбрался из паланкина, ноги подгибались, его трясло. Он даже взгляда не смел поднять на спину отца, спокойно шествующего впереди. Сколько дней назад он покинул поместье? Казалось, уже прошло много лет. Несмотря на привычную обстановку, знакомые лица слуг и родные стены, он совершенно не чувствовал себя дома. Даже пол был зыбким, словно он ступал по тропинке, проложенной по болоту. Или по морскому песку. Хотелось упасть и больше не подниматься.

Удостоит ли отец его хотя бы взглядом? О, как Хидэтада мечтал сейчас, чтобы на него накричали, ударили, он был готов ползти на коленях вслед за отцом, но прекрасно понимал, насколько нелепо это будет выглядеть.

Разве мало позора? Разве так он хотел встретить своего отца? Он прикрыл глаза, вспоминая, как его светлость открыто насмехался над ними. Нет, ни капли обиды он не чувствовал: сам выставил свою семью на посмешище. Все, что он мог сделать, — это выдержать до конца.

Коридор кончился, и Иэясу остановился перед створками дверей. Хидэтада так заботливо украшал эти покои, приказал принести побольше живых цветов, сам составлял их в вазы, зная, что отец любит такие послания и с легкостью прочитает в букетах то, что хотел сказать ему сын. А сейчас он даже не видел окружающей обстановки. Не мог разобрать лиц служанок, распахнувших двери. Перед взглядом все плыло, и слезы жгли глаза.

Все, довольно, не хватало еще разреветься как маленький ребенок. Хидэтада молча прошел вслед за отцом, услышав, как тихо зашуршали, закрываясь, двери. И, понимая, что они остались наедине, наконец-то медленно поднял голову.

Иэясу обернулся. И долго, пристально смотрел на сына. А потом неторопливо опустился на колени и низко склонил голову:

— Благодарю тебя, Хидэтада. Благодарю за все, что ты сделал для меня.

Хидэтада на мгновение забыл, что вокруг — воздух. Словно тот самый песок, по которому ступали его ноги, хлынул в его горло, забивая его. Он упал на пол, почти хрипя, и все-таки пополз к распростертому на узорчатых матах Иэясу, пытаясь втолкнуть в легкие хоть немного воздуха. Чтобы сказать. Чтобы хоть что-нибудь сказать. Он протянул руку, но коснуться отца не посмел. Слезы все-таки хлынули из глаз, и сразу стало намного легче. Настолько, что он смог едва слышно пробормотать:

— Простите… Умоляю, простите меня.

— Простить? За что? — Иэясу поднял голову и схватил Хидэтаду за плечо.

— Я недостоин даже находиться рядом с вами, не то, что называться вашим сыном. Я знаю, что глупо говорить о прощении, но я… как, чем я могу искупить свою вину?

— Вину?.. — Иэясу сжал руку и от души тряхнул Хидэтаду. — М-да… я должен еще раз поклониться и восхититься тобой. Как ты тут вообще умудряешься жить, мне вот что интересно?

— Что? — Хидэтада удивленно уставился на отца. На лице Иэясу было восхищенно-ошалелое выражение.