Книга Происшествие в городе Т, страница 63 – Лев Брусилов

Так и прошла ночь. Когда Фома Фомич раздвинул шторы, то увидел в окно, как сгорбленная молочница тащила по улице Пехотного Капитана свою тележку, а вслед за этой тележкой тащилось серое, зябкое, полупроснувшееся утро.

Несколькими часами спустя у скобяной лавки Савотеева остановилась пролетка. Извозчик, закрепив поводья, слез с облучка и, механически ступая затекшими от долгого сидения ногами, направился в лавку. В том не было ничего необычного, за исключением маленькой, а для невнимательного глаза и вовсе незаметной детали: кучер при этом ни словом, ни полусловом не обмолвился со своими пассажирами, которые тоже никак не отреагировали на самоуправство кучера.

Лиц, сидящих в пролетке, не было видно из-за густой тени, бросаемой поднятым фордеком. Однако ноги их попадали в полосу яркого солнечного света и указывали на то, что пассажиров двое. Один из них принадлежит к ведомству военному, другой – к гражданскому. Ноги военного были обуты в юфтевые сапоги кавалерийского образца и не подавали никаких признаков жизни, точно принадлежали памятнику. Тоненькие, обтянутые клетчатыми брючками ноги соседа, в несвежих носках и темно-коричневых штиблетах, напротив, поражали жизненной неуспокоенностью. Ежесекундно пританцовывая, они то и дело взлетали, заплетались в тугой жгут, и только лишь для того, чтобы тут же расплестись и снова заплестись… Это продолжалось до того момента, пока из лавки не вышел хмурый извозчик. Забравшись на козлы и не оборачиваясь к пассажирам, ездец сипло проговорил:

– Кажись, он!

Лишь только кучер произнес эту фразу, тоненькие ножки в штиблетах замерли, могучие же чресла военного вздрогнули и по-бабьи слиплись коленями.

– Ну, что же, господин Щеколдаев, теперь ваш черед! – раздался из-под фордека хорошо знакомый голос чиновника особых поручений Кочкина.

Если бы Меркурий Фролыч не назвал Щеколдаева по фамилии, мы ни за что на свете не смогли бы признать в человеке, выбравшемся из пролетки, бравого унтер-офицера. Из военной формы на нем только и было, что английского покроя бриджи да уже известные юфтевые сапоги, а в остальном… Синий сюртук какого-то невероятного балалаечного покроя, с буфами, обшлагами и позеленевшими от дурного хранения латунными пуговицами. Под сюртуком синяя рубаха, как у руководителя цыганского хора, и криво повязанный красный бант на могучей шее. Голову венчал старопоместный картуз. Но основные трансформации произошли с лицом Щеколдаева. Все оно, точно тумба афишами, было заклеено фальшивыми бровями, бакенбардами, усами, подусниками, ну и, конечно же, бородой. Полицейский гример, надо заметить, большой искусник, перед которым была поставлена задача добиться полной неузнаваемости, постарался на славу. Даже родная мать отказалась бы от сына, предстань он в таком виде пред нею.

Одергивая сюртук, унтер-офицер сконфуженной походкой вошел в лавку, пробыл там недолго. Вышел, зайцем перемахнул деревянный тротуар и быстро нырнул в спасительную тень фордека.

– Да, это он! – на выдохе сказал Щеколдаев.

Так Всеволод Петрович Савотеев был опознан свидетелями в лице губернаторского кучера Капитона и унтер-офицера Щеколдаева как человек, совершивший в начале мая нападение на его превосходительство.

За Савотеевым была установлена постоянная слежка. Собрана необходимая информация и о нем самом, и о его родственниках, которых, к слову сказать, было немного: всего лишь одна мать. Семья Савотеевых была довольно зажиточной, владела несколькими скобяными лавками, торговля в них шла бойко, принося неплохой доход. После смерти мужа управление всей скобяной торговлей взяла на себя вдова. Многие думали, что у нее ничего не получится, все-таки как-никак женщина. Но она справилась и не только не разрушила, а еще и упрочила семейное дело.