Книга Происшествие в городе Т, страница 80 – Лев Брусилов

Оставшиеся при своем родственники миллионера, которых всегда много у богатых покойников, затеяли было процесс, мол, отравила актриска гадостная нашего дорогого дядю и дедушку, грибами отравила. Чувствуя поживу, налетело стряпчих. Были даже двое из столицы. Уверяли, обнадеживали родственников, дельце это им устроить, что из реки напиться. Были этим стряпчим большие деньги плачены, однако процесс не пошел. Проведенное вскрытие показало, что не ел старик Лесавкин в тот день грибов, да и вообще грибы не жаловал, а умер от старости, ведь такое, согласитесь, случается даже с очень богатыми людьми.

К Лесавкиной фон Шпинне решил идти один. Кочкина отправил в сыскную, а сам не спеша пошел вверх по Кутумовской, туда, где в маленьком проулке над клубящимися липовыми кронами возвышалась острая крыша лесавкинского дома, выстроенного, как утверждали знатоки, крепко, но бестолково.

Фома Фомич подошел к дому, оценивающе осмотрел, подивился чудовищному смешению стилей, которые были представлены весьма широко: от раннего традиционализма до псевдоклассицизма. Сколько же может быть комнат в этой архитектурной опаре? Входная дверь была огромной, как ворота в пакгаузе, и снабжена модной по тем временам штучкой – кнопкой электрического звонка.

Увидев латунную, отливающую мутноватым медовым блеском кнопку, фон Шпинне нажал на нее. В глубине дома маленький молоточек застучал по чугунной тарелочке.

Тяжко, со стоном, точно тысячу лет ее никто не открывал, отворилась входная дверь. Подчеркнуто вежливый, хрящеватый старик-дворецкий протяжным, будто завывание ветра в печной трубе, голосом осведомился у посетителя, что ему угодно. Фома Фомич сказал, что ему угодно видеть госпожу Лесавкину.

– Как о вас доложить?

– Полковник фон Шпинне, начальник губернской сыскной полиции, – четко, словно диктовал очень важное письмо, ответил Фома Фомич.

Лесавкина приняла гостя в кабинете. Надо сразу сказать, от тех бесшабашных театральных времен в ней ничего или почти ничего не осталось, вдова сильно изменилась.

Когда фон Шпинне, провожаемый дворецким, вошел в кабинет, вдова сидела за огромным дубовым столом, который был давным-давно куплен еще ее свекром у румынского краснодеревщика, и рылась в бумагах. Рылась в прямом смысле этого слова, запуская голые по локоть руки под кипу наваленных перед ней документов. Она подняла на вошедшего скуластое, ничем не примечательное лицо тридцатипятилетней женщины и как бы в оправдание сказала:

– После смерти мужа все дела на мне, уж извините, не могу подать вам руки.

– Дело у меня к вам пустяшное, госпожа Лесавкина, – без спроса садясь на свободный, стоящий у стола стул, начал фон Шпинне, – поэтому много времени я у вас не украду. Вы ответите мне на один вопрос, и я тотчас же уйду.

– Задавайте. – Она вынула руки из-под бумаг и машинально поправила прическу. Руки вдовы сахарозаводчика удивили начальника сыскной. Они были грубые, почти мужские, с широкими ладонями и короткими толстыми пальцами. Это удивление не скрылось от глаз вдовы.

– Что? – перехватив взгляд начальника сыскной, спросила она и придирчиво осмотрела свои ладони, вертя ими перед глазами. – Что вы, что вы так уставились на мои…

– Вижу, не носите колец, – поняв свою оплошность, решил как-то вывернуться фон Шпинне, быстро сообразив, что руки для вдовы Лесавкиной – больная тема.