Книга Гигахрущ, страница 29 – Денис Килесов, Тимур Суворкин

Что-то кричащее, мокрое от слез оказывается у тебя на груди. Лишь когда багровый туман исчезает из головы, только тогда ты различаешь Лизу, закрывающую тебя от своей же собственной машины и приказывающую автоматону убираться прочь из ячейки.

Робот слушается нехотя. Сверкнув алыми сенсорами, он уходит в коридор. Лиза пытается осмотреть твою грудь, но ты отталкиваешь ее и поднимаешься. Минуту вы смотрите друг на друга. Ты хочешь произнести миллионы слов, но произносишь лишь одно:

– Зачем?

И тогда, бессильно опустив свои красивые руки, профессор Елизавета Д’Еот рассказывает тебе все. Абсолютно все. Без малейшей утайки.

Все могущество Сверхфабрики-17 держится на паровых технологиях. Однако лишь высшим инженерам доступна правда о том, откуда ваш блок получают этот самый пар. И именно за этим и кроется главная тайна Сверхфабрики-17.

Дело в том, что тысячи циклов назад пришедшие в этот сектор люди обнаружили, что в его глубинах спит вечным сном огромный тысячекилометровый Гигадзержинский.

Да, именно его горячее сердце нагревает воду в миллионах труб, что оплетают грудь гигачекиста, и обращает ее в пар. Именно этот пар и питает все автоматические фабрики вашего блока. Но если сердце Гигадзержинского горячо, то голова его холодна, и лишь ее холод не дает огненному сердцу гигачекиста сжечь ваши этажи дотла. Это равновесие длилось очень долго, однако за тысячи циклов мира и благоденствия, за тысячи циклов отсутствия классовой борьбы горячее сердце Гигадзержинского начало остывать. Теперь холодная голова гигачекиста начала вымораживать сектор.

Инженерный совет многие циклы пытался найти выход, но ничто не могло помочь. Тогда Лиза и решилась начать проводить древние ритуалы по постановке к стенке буржуев в надежде, что это сможет вновь разжечь сердце гигачекиста. Но увы, даже десятки убийств не смогли помочь. Капиталисты Сверхфабрики-17 слишком выродились, потеряли свою бесчеловечность и жестокость к людям, а потому, видимо, перестали подходить для подобных жертвоприношений.

Лиза замолкает и опускает голову. Ты тоже не говоришь ни слова, потрясенный чудовищной правдой.

– И ничего нельзя сделать? – наконец спрашиваешь ты.

– Мы ничего не смогли.

– И сколько нам осталось?

Профессор Д’Еот пожала тонкими плечами:

– Запасов топлива у нас на пятнадцать семисменков. Не больше. Затем последние котельные встанут.

Вы тихо садитесь на кровать. Лиза дрожит, и ты обнимаешь ее. Обнимаешь и смотришь в проем гермы: туда, где раскинулась злосчастная Сверхфабрика-17, туда, где живут двенадцать миллионов ее жителей.

Ты прижимаешь девушку к себе и мягко целуешь ее холодную как лед щеку.

– Мы что-нибудь придумаем, милая. Я что-нибудь придумаю. Ради тебя, ради них я придумаю, обещаю, – тихо говоришь ты и покрепче обнимаешь любимую. Елизавета Д’Еот, начальница всемогущего Инженерного совета, прижимается к тебе, доверчиво, словно ребенок.

Проходит семисменок. Дела становятся все хуже. Температура падает стремительно. В коридорах стоят километровые очереди за концентратом – на фабриках один за другим замерзают чаны с сырьем, и выработка пищи в блоке стремительно падает. Больницы переполнены обмороженными людьми, морги забиты трупами, а на перекрестках один за другим застывают ледяными статуями вышедшие из строя автоматоны-ликвидаторы.