Книга Учитель Пения, страница 104 – Василий Щепетнев

От комсомола выступила техничка Люся семнадцати лет. Она, похоже, говорила искренне. Искры падали на окружающих — и гасли.

Казалось, действо завершёно. Можно расходиться, писать заявления и нести в бухгалтерию. Но тут с места высказалась Екатерина Петровна, преподаватель русского и литературы. Голос у неё был резкий, как ножовка по металлу.

— Мне, да, думаю, и всему коллективу, интересно, — начала она, глядя на меня, — а что думает наше новое пополнение. Например, Павел Мефодьевич? Отчего это он так молчит? Его мнение, как представителя поколения победителей, нам очень важно.

Теперь и все посмотрели на меня.

Положим, я не единственное пополнение. В сентябре пришли три учительницы начальных классов, пугливые, как мышки, выпускницы педучилища. Но я — победитель, да. Человек с фронта. На меня и пал выбор Екатерины Петровны, её оценивающий, испытующий взгляд, который ждал либо пламенного энтузиазма, либо провала.

Я медленно поднялся. Стул подо мной скрипнул предупреждающе. Я почувствовал знакомое тянущее ощущение в бедре — напоминание о первом ранении.

— Екатерина Петровна права, — начал я тихо, и залу пришлось напрячь слух. — Я новичок. Работаю здесь всего второй месяц. Если не считать того, что я учился в этих стенах десять лет. До войны.

Я сделал паузу, давая словам дойти до людей.

— Потом была война. Из моего класса, из пятнадцати пацанов домой, кажется, вернулся только я. Остальные… остались там. Под Москвой, под Сталинградом, в болотах под Ленинградом. Жизнь отдали. Всю, без остатка и без рассрочки.

Тишина в зале стала абсолютной. Слышно было, как за окном ветер шуршит опавшими листьями.

— И вот вы спрашиваете меня о месячной зарплате. Что значит моя зарплата по сравнению с их жизнью? Да ровным счётом ничего. Ни копейки не значит. Если бы меня спросили тогда, в окопе, готов ли я отдать за Родину свою зарплату… я, честно, дажене понял бы вопроса. Какую зарплату? О чём вы? Мы за Родину жизнь отдавали. Не бумажки.

Он видел, как у Фомы Фомича дрогнула щека. Видел, как Анна Андреевна сухо сглотнула.

— У меня четыре ранения. Неужели я получил их ради денег? Нет. Нет и ещё раз нет. Странно даже такое думать.

Я оглянулся. Лица были застывшими, но глаза-то живые, в них можно разглядеть многое — боль, страх, понимание.

— Скажу лишь одно, — продолжил я. — Судьба страны — ясна. Страна будет крепнуть и процветать. А вот судьба отдельного человека… Моя, ваша, Екатерина Петровна… на год вперёд загадывать не стоит. Всякое в жизни случается. Поэтому я хочу подписаться на заём без рассрочки. Всю сумму сразу. Удовлетворены ли вы моим мнением, Екатерина Петровна?

Екатерина Петровна не ответила. Только губы её, всегда поджатые, сжались ещё плотнее, став белой ниточкой на бледном лице. Она отвернулась.

Директор поспешно подвёл итог.

— Вот видите, товарищи! Вот оно, сознание! Иного от нашего коллектива я и не ожидал! Собрание объявляю закрытым!

Люди стали подниматься, не глядя друг на друга. Потянулись к столу, где лежали чистые бланки, чтобы написать то, что от них ждали. Написал и я. Долго ли умеючи

В коридоре столкнулся с физруком, Серафимом Сергеевичем, знатным городошником, с лицом красным то ли от солнца, то ли от гипертонии.

— Ну ты даёшь, Павел, — сказал он. — Весь оклад разом? Ну, тебе можно, ты же и заработал-то копейки…