Книга Учитель Пения, страница 105 – Василий Щепетнев

— На следующий заём постараюсь заработать больше, Серафим Сергеевич.

Физрук изменился в лице. Краснота сошла, сменившись сероватой желтизной.

— Думаешь… будут ещё? — выдохнул он. — Займы?

Я посмотрел на него с грустью. Вспомнил, как он вчера с азартом объяснял мальчишкам, как правильно бить «город» с дальнего кону. Искренне, весело.

— Никаких сомнений, Серафим Сергеевич, — ответил я. — Никаких совершенно. По просьбе населения же. Рубль — не деньги, рубль — бумажка. Экономить — тяжкий грех. Лучше отдать государству.

О том, что через десять лет государство скажет «кому что должно, всем прощаю», и билеты займов — а их будет много, займов — превратятся в радужные бумажки, я предупреждать не стал. Серафим Сергеевич взрослый человек. По нынешним временам — старик, ему за шестьдесят. До пятьдесят седьмого он может и не дожить. Чего зрярасстраивать знатного городошника? Пусть играет, пока может.

Я вышел на улицу. Только-только заполдень. Интересно живётся тому, у кого два урока в день, ещё и не каждый день. И уходишь раньше всех, и на заём отдаёшь меньше всех.

Дома ждал «Хорнер». Ждал, как живое существо, затаившееся в полумраке комнаты — молчаливый, полный невысказанных мелодий. Несколько дней отец возился с ним как с маленьким дитятей. Я слышал из своей комнаты его ворчание, смешанное с тихим звяканьем пружинок, похожим на падение крошечных монет. Он доводил инструмент до ума. Приглашал меня, спрашивая мнения. Высший пилотаж — подстроить душу инструмента «не вообще», а под конкретного хозяина. То бишь под меня. Угадать силу нажатия пальцев, влажность ладоней, даже биение сердца. Под мою то ли разгильдяйскую, то ли мечтательную манеру игры.

И теперь мы приноравливались друг к другу — аккордеон и я. Это похоже на осторожное знакомство двух недоверчивых зверей. Сперва я просто держал его на коленях, чувствуя его вес — солидный, претенциозный, вес обещаний. Потом впускал воздух, и он отвечал густым, бархатным вздохом. Первые аккорды звучали чужаками. К третьему дню мы начали понимать края друг друга. Хороший инструмент, думал я, перебирая кнопки. А что думал «Хорнер», то мне неведомо. Но он был отзывчив. Он не просто воспроизводил ноты; он ловил настроение. Если я играл вполсилы, задумчиво, он приглушал свой обычно ясный голос до шёпота. Если я налегал — он отвечал мощью, но без той истерики аккордеонов обыкновенных, что продаются в «Культтоварах». Он играл так, как мне и хотелось, и даже лучше — будто вытаскивал из меня мелодию, которую я сам в себе не слышал.

Обыкновенно дома за инструментом я проводил час ежедневно — я ж не мировая знаменитость, а часа упражнений вполне достаточно, чтобы поддерживать технику игры на районном уровне, чтобы пальцы не деревенели, а меха не застаивались. Но с «Хорнером» я довел время до двух часов, а то и больше. Частично надеялся подняться до уровня областного, да и просто нравилось это дело. Чувство диалога. Старался выбирать время, когда матушка уходила в город по всяким делам, всё больше хозяйственным: за мясом к определённому часу, за дефицитными нитками, в сберкассу. Потому что слушать упражнения, да и просто музыку час за часом день за днём —это кому как, даже если играет не замечательный сосед, а сын. Даже самая красивая мелодия, превращённая в ежедневный фон, становится пыткой. Особенно гаммы. Особенно эти вечные полифонические этюды.