Книга Учитель Пения, страница 106 – Василий Щепетнев

Играл я всё больше музыку несложную, бодрую и весёлую, из кинофильмов, услышанную в «концертах по заявкам радиослушателей», то, что народу и близко и понятно. «У самовара я и моя Маша», «Ах, эти чёрные глаза», «Дорогой длинною». Даже самая незатейливая песенка, повторенная многажды, особенно в детстве, становится если не любимой, то хорошей знакомой. А знакомое в нашей жизни — на вес золота. Оно успокаивает. Оно как стул в комнате, на который садишься не глядя, будучи уверенным, что он не уедет и не сломается. «Хорнер» превращал эти простые темы в нечто домашнее, тёплое, наполняя их обертонами, которых нет в радиоэфире.

В положенное время, после обеда (щи, котлета, компот) и часа сна под мерное тиканье ходиков, я двинулся на вечернюю смену, в «Карлушу». Помимо репетиций художественной самодеятельности я инициативно играл в вестибюле перед сеансом в двадцать ноль-ноль. Начальство только приветствовало мои старания: живая музыка поднимала статус заведения, создавала атмосферу. Вестибюль «Карлуши» был просторным, с высоким потолком, где клубился запах папиросного дыма, тройного одеколона и кофе из буфета. Играл я недолго, двадцать минут. Ровно столько, чтобы люди, сняв верхнюю одежду в гардеробе, не толпились у дверей в зал, а рассасывались по периметру, слушая музыку, поглядывая на афиши, покуривая.

Я изучал реакцию зубровцев. Они стояли, прислонившись к стенам, и их лица в этот момент были беззащитны. Они ждали фильм. И в этом ожидании под музыку с них сползала будничная шелуха — усталость, озабоченность, мелкие дрязги. Время от времени, раз в вечер, я исполнял хиты годов, еще не наступивших. «Yesterday», или вальс из «Ласкового и нежного зверя». Одну новинку за вечер, не больше. Приучаю понемножку. Как лекарство — каплями. И я видел, как у некоторых — обычно у молодежи — взгляд менялся, становился острым, любопытным. Они слышали будущее, и оно им нравилось.

А затем звенел третий звонок, зрители шли смотреть фильм, а я на репетицию. «Берёзка» ждала. Девушки уже разминались, и воздух в зале пахнет потом, пудрой и чем-то сладким — духами «Красная Москва».

Репетировали с душой. Борис Анатольевич хоть и хмурился «девочки, вы не брёвна носите, вы веселитесь на весеннем солнышке!», но видно было — это уже шлифовка. Основа была выучена, теперь он доводил детали до блеска. Ну, а потом предстояла полировка — Борис Анатольевич был перфекционистом, он мог заставить повторять один и тот же проход десяток раз, пока не добивался не просто синхронности, а той самой «невыносимой лёгкости бытия», которую видел в своих мечтах.

И девушки, и руководитель теперь смотрели на меня немножко по-другому, не так, как раньше. Не просто как на музыканта-аккомпаниатора. Слухи о том, как я поймал воровскую банду, росли и ширились, как дрожжевое тесто в тепле. Так часто бывает: если детали неизвестны, их додумывают, причём додумывают с размахом, достойным народного эпоса. И я в этих слухах творил чудеса: в одиночку расшвырял троих здоровых верзил, главному бандиту переломал руки-ноги, и спас от похищения не что-нибудь, а целую тысячу банок американской тушёнки — символ неслыханного богатства.

Я же, когда меня спрашивали, скромно отнекивался: не так всё было, ребята. Задержал воров патруль бригадмила, в составе трёх человек, ну да, я тоже был в нём. Противник, увидев нашу грозную силу, трусливо бежал, вожака, правда, удалось задержать — он споткнулся и неудачно упал, а потом, в милиции, он, поняв всю глубину проступка, сдал подельников. Почему сдал? Потому, что в милиции умеют спрашивать. Вежливо, но убедительно. Какая тысяча банок, вы что, с ума сошли? Кто может унести тысячу банок? Это же сколько центнеров! Семьдесят восемь, вот сколько их было. Семьдесят восемь банок, столько и занесли в протокол. Можете в милиции спросить. Ничего другого не знаю, живу чинно, благородно, играю на аккордеоне.