Книга Учитель Пения, страница 121 – Василий Щепетнев

Василий Сталин считал, что я спас ему жизнь. Так, собственно, и было. И он прямо потребовал от отца — наградить. Иосиф Виссарионович, думаю, не возражал. Не так много сыновей у него осталось. И потом, посмертно отчего ж и не наградить? Там, где должен был находиться Василий Иосифович и я, всё разложилось на атомы, вот и посчитали меня погибшим.

Меня разыскали через десять дней после взрыва, при разборе завала. Я попал в какое-то подземное помещение, там меня присыпало, и я все время пробыл в бессознательном состоянии. Невероятно? Много на войне невероятного было.

Разыскали через десять дней, но личность установили ещё через две недели, уже в госпитале, где мной занялся сам генерал-лейтенант Ахутин, главный хирург Вооруженных Сил. Живой! Сам Василий Иосифович прилетел!

Ну, и звание Героя отзывать не стали. Раз уж дали, то пусть так и будет.

Конечно, десятидневное пребывание под завалом сказывается. Что-то помню ясно, что-то смутно, а чего-то вовсе не помню. Но буду вспоминать. Потихоньку. Оно само и вспомнится.

Главное не напрягаться.

Так я и стал учителем пения на половинную ставку…

Сознание возвращалось медленно, кусками. Сначала — запах. Нашатырь. Резкий, противный, щиплет нос. Потом — свет. Яркий, бьет по глазам. Потом — лица. Склонились надо мной, смотрят.

— Очнулся, — сказал кто-то.

Я лежал на диване. Где? В какой-то комнате. Маленькой, тесной. Кабинет, похоже. Стол, стул, портрет на стене. Тот же самый портрет.

Надо мной склонились двое. Один — мужчина в белом халате. Врач? Откуда здесь врач? Второй — тот самый распорядитель, который провозглашал тост.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач. Голос профессиональный, спокойный.

— Голова… — прохрипел я. — Голова кружится.

— Это пройдет. Вы потеряли сознание. Волнение, переутомление, нервное истощение. Вам пить нельзя категорически! В смысле — водку пить нельзя.

Я попытался сесть. Получилось не сразу. Руки дрожали. Гимнастерка расстегнута, но награды все на месте.

— Как это случилось? — спросил я.

— Вы упали в обморок, — сказал распорядитель. — Прямо за столом. Хорошо, что успели вилку положить, а то бы поранились.

Вилка. Колбаса. Дежавю.

— Колбаса… — начал я.

— Колбаса свежая, — быстро сказал распорядитель. — Все ели, все нормально. У вас, видимо, давление. Война, нервы… Вы герой, Павел Мефодьевич, но и героям нужно отдыхать.

Он говорил быстро, гладко, как по писаному. Слишком быстро. Слишком гладко.

— Где девушки? — спросил я.

— Уехали. Хотели дождаться вас, но мы заверили, что с вами все будет хорошо. Мы отправили их домой на машине. Не волнуйтесь, с ними все в порядке.

— Борис Анатольевич?

— С ними. Провожает.

Я кивнул. Голова всё ещё гудела. В висках пульсировало.

— Вам лучше полежать, — сказал врач. — Я дам вам таблетку. Поспите.

— Нет, — сказал я. — Мне нужно домой.

— Как скажете. Но осторожно.

Я сел, свесил ноги с дивана. Сапоги на месте. Гимнастерка расстегнута, но всё остальное в порядке. Аккордеон стоит в углу, прислоненный к стене. Целый.

— Вас отвезут, — сказал распорядитель.

— Благодарю, это не помешает.

Я встал. Ноги держали. Голова кружилась, но терпимо. Застегнул гимнастерку, поправил награды. Подошел к аккордеону, взял его за ремень.

— Инструмент заберут работники Дома Культуры, это ведь казённый баян.