Книга Учитель Пения, страница 56 – Василий Щепетнев

Андрюша, филолог, конечно, знал. Знает. Михаил Зощенко. Сатирик. «Аристократка», «Баня», «Обезьяний язык», «Голубая книга». Павел Сболев, лейтенант, 1947 год… Что он должен знать? Что он мог слышать на фронте? После фронта, служа в Праге?

— О творчестве Зощенко? — переспросил я, делая вид, что перевариваю вопрос. — Это кто такой? Не слышал. На фронте как-то отстал от литературного процесса.

Иногда неведение спасает. Солдат, прошедший через мясорубку Сталинграда, Харькова и Праги, вправе быть не в курсе литературных склок. Должен быть не в курсе. Это его алиби.

Екатерина Петровна не моргнула. — И о постановлении «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» не слышали?

Ловушка захлопывалась. Незнание постановления было уже не солдатской простотой, а политической близорукостью. Непозволительной. Я выпрямился на стуле, принял вид, который должен быть у офицера, вспоминающего о политучебе. Лицо стало подчёркнуто-правильным, дуболепным.

— Как можно не слышать! — отбарабанил я чётко, почти по-строевому. — Политическая подготовка — неотъемлемая и важнейшая часть жизни советского офицера! Она формирует его сознание патриота и защитника советского строя!

Фразы лились сами, выученные до автоматизма, словно команды «к бою». Этот язык жил где-то в подкорке, в мышечной памяти языка и челюстей. Я произносил их, а сам со стороны наблюдал за этим спектаклем. Андрюша внутри едва не фыркнул, хотя и в двадцать первом веке всё возвращалось на круги своя.

— Так какого же вы мнения о творчестве Зощенко? — не отставала она, будто не услышав моего идеологического клича. Она вцепилась в меня, как та самая Булька из рассказа Толстого. Вцепится — и пока не загрызёт, не отпустит.У неё, у этой сухой, как экспонат гербария, женщины, был азарт инквизитора, нашедшего еретика. Не ученика, завалившего диктант, а коллегу, который может оказаться с брачком.

Но я-то не ученик. И уж тем более не еретик. Я — минное поле, по которому она танцует, не подозревая о глубине заряда.

— Моё мнение целиком и полностью совпадает с мнением нашей родной Партии! — выпалил я, делая ставку на абсолютную, неуязвимую ортодоксальность. Это был туз в рукаве профана. Нельзя оспорить согласие с высшей инстанцией.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, как однодневный месяц.

— А какого мнения о Зощенко наша Партия?

Ну точно. Булька. Не отпустит. В уголках её рта появилось крошечное белое пятнышко слюны. Пена праведного гнева или просто нервное напряжение? Но если приглядеться — видно. Деталь, достойная пера Салтыкова-Щедрина: учительница словесности, доведённая идеологической охотой до лёгкого бешенства.

Я сделал вид, что искренне изумлён. Поднял брови, широко открыл глаза — глаза простого солдата, который не понимает, чего от него хотят.

— Неужели вы, Екатерина Петровна, не знаете, какого мнения о Зощенко имеет наша родная Партия? — простодушно удивился я, перекладывая камень обратно в её огород.

— Я-то знаю, — парировала она без паузы. Голос стал ещё суше. — Я хочу проверить, знаете ли вы.

— На каком основании? — спросил я тихо, но твёрдо. Вопрос уже вышел за рамки любопытства. Это был вызов.

Она отложила ручку, сложила руки на столе. Приняла официальную позу.

— Вы претендуете на преподавание русского языка и литературы, и я, как ведущий педагог школы, обязана знать, соответствуют ли ваши взгляды на литературу партийным установкам. Она отчеканила это, как приговор. «Ведущий педагог». Звучало как «офицер особого отдела». Хе-хе. Говорить так с лейтенантом СМЕРША, который на допросах собаку съел, и не одну?