Книга Учитель Пения, страница 58 – Василий Щепетнев

Сделал вид, что задумался. — Или о Зощенке? Скажите мне, как учитель учителю, фамилия Зощенко склоняется? В предложном падеже как будет: «о Зощенко» или «о Зощенке»? А то неудобно может получиться.

Я перенёс разговор в сугубо профессиональную, относительно безопасную плоскость. От идеологии — к грамматике. От политического доноса — к консультации коллеги. Это был мастерский уход По-2 от «Фоккера»

Екатерина Петровна открыла рот, чтобы ответить. Лицо её пылало. Она не знала, что я сделал, но чувствовала, что её атака захлебнулась, разбилась о каменную стену наигранного простодушия и грамматических придирок. В её глазах мелькнула ярость, замешанная на растерянности.

Но ответить ей не дали.

За дверью пронзительно, на всю длину коридора, зазвенел звонок. Спасение. Перемена.

Дверь учительской распахнулась, и в неё вкатилась волна шума, запаха мела, дешёвой парфюмерии и человеческой усталости. Вошли педагоги. Химичка Марья Игнатьевна с лицом, почерневшим от невесть откуда взявшейся копоти. Математичка Анна Семёновна, несущая, как знамя, деревянный треугольник. Географичка со свернутой картой под мышкой. Историчка, немка, физрук… Много во Второй школе учителей. Живой, шумный, дружный коллектив.

Пока перездороваешься со всеми, половина перемены пройдёт. Екатерина Петровна, сжав губы в тонкую ниточку, отвернулась к своим тетрадям. Момент упущен. Охота сорвана. На этот раз.

Первый идеологический бой я выстоял. Не героически,а по-швейковски — с помощью абсурда, казуистики и здоровой дозы циничного притворства. Но война, я чувствовал, только начиналась. И следующим полем боя будет первый «А», тридцать пар детских глаз, готовых, чтобы их учили не только музыке, но и — нечувствительно, между нот — искусству жизни.

А пока я сидел я в учительской скромно, тихонько-тихонько, как мышь под веником. Делал вид, что проверяю старые, потрепанные ноты. Но уши, как локаторы, сканировали пространство на все триста шестьдесят градусов. Впитывали каждый звук, каждый вздох, каждый скрип стула.

Всё слушал. Ждал. Надеялся, а скорее — боялся, что кто-нибудь, входя, швырнет на стол портфель и с ходу поделится горячей новостью. Не о контрольной или разбитом стекле, а о чём-то настоящем. «А слышали? На Терновой старице, у тех полуразвалившихся сараев, нашли четверых! Убитых! Ужас-то какой! Весь город на ушах!» Вот такого ждал. Ждал, как приговор, который должен был вот-вот огласить. Сердце билось нечасто, но глухо, словно пыталось выстукать по ребрам азбуку Морзе: «Б-У-Д-Ь Г-О-Т-О-В».

Но никто не делился. Ни единого слова. Учительская гудела, как улей, но всё о мёде, ни полслова о крови. Химичка Марья Игнатьевна жаловалась, что в классе нет вытяжки и дети чуть не угорели от её же опыта. Математичка Анна Семёновна с придыханием говорила о тригонометрическом способе доказывания теоремы Пифагора. Физрук, шестидесятипятилетний городошник, хрипло обсуждал с историчкой способы восполнить недостаток жиров в рационе. Обыденный, мелкий, скучный гул учреждения, живущего в скучной, не криминальной вселенной.

Ожидаемо, конечно. Люди на работе с самого утра. Даже если есть среди этой братии родственники или знакомые в милиции — а они должны быть, Зуброво не Москва, Зуброво городок небольшой, в Зуброве слухи распространяются со скоростью звука, опережая официальные сводки, — то узнают всё не сейчас. Узнают позже. Когда милиционер, усталый и остервенелый от службы, от разбора пьяных драк, и карманных краж, вернется домой, снимет сапоги, хлопнет стаканчик-другой и поделится с женой криминальными новостями за ужином. А уж та, в свою очередь, завтра утром, стоя в очереди за хлебом, шепнет соседке. И только тогда весть поползет по городу, обрастая дикими подробностями.