Книга Учитель Пения, страница 62 – Василий Щепетнев

— Баянист? — бросил он, не глядя мне в лицо, а скорее сканируя пространство на предмет непорядка. Голос оказался низким и густым, как у негра Джима в трофейном фильме. — Слышал, слышал. Заходите.

И покатился дальше, к той самой двери с заветной табличкой «Директор». Он не проверил, иду ли я за ним. В его мире приказание, даже облеченное в форму приглашения, не предполагало вариантов. Я, как послушная тень, поплелся следом.

Зашли. Кабинет оказался неожиданно просторным и пустоватым. Не пустым — а именно пустоватым, как дом, из которого только что вынесли чемоданы, но забыли Фирса. Центром вселенной был стол, простого дерева, но, несомненно, дореволюционной, «царской» работы. Случай, или сознательный выбор? За такими столами восседали когда-то мелкие бюрократы, «кувшинные рыла», в ожидании бедолаги-просителя. Они, потирая сухие ладошки, наколдовывали взятку, а в случае отказа затягивая самые простые дела до морковкина заговенья, до полного морального истощения просителя. Теперь за таким же столом работал наш, советскийчеловек, уполномоченный проводить в жизнь культурную программу нашей великой партии.

Самое интересное началось, когда директор достиг своего кресла. А вернее, стула. Стул был необычный, специальный, на длинных, как ходули, ножках. Потому что сам Егор Васильевич был невысок, «метр с кепкой», как говорят в таких случаях. Ну, не метр, конечно, скорее, метр тридцать, возможно, метр тридцать пять. За столом, взгромоздившись на высокий стул, он моментально изменился. Из стихийного явления он превратился в громовержца. Карлика-громовержца, но от этого его власть казалась только весомее. Борода и взъерошенные волосы делали Директора похожим на Карла Маркса. Не копией, нет, а скорее его провинциальным, слегка карикатурным, но вполне действенным воплощением. Карл Маркс после десятилетий жизни в уездном городе, на сквозняке райкомовских коридоров.

— Вы, стало быть, желаете работать у нас баянистом? — спросил он, усаживаясь поудобнее и смотря на меня, как на смертного у подножия Олимпа. Взгляд был оценивающим, но, скорее, доброжелательным. Так любитель собак подбирает в питомнике щенка для дочки-пятиклассницы.

— Интересуюсь, — ответил скромно я. — Человек создан для работы, как птица для полёта.

— Птица… — протянул Директор, задумчиво постукивая короткими, крепкими пальцами по столешнице. Отсчёт пошёл

— Человек, — уже твёрже поправил я. — У птицы крылья, у человека руки. А рукам работа нужна, иначе они портятся. Безделье развращает.

Последнее я добавил для верности, как заклинание. Директор молча кивнул, принимая дань идеологической корректности.

— Хорошо, — не стал спорить он. О чём тут спорить? — А покажи-ка, человек, как ты играешь. Иной освоит «чижика-пыжика», да и туда же, в баянисты, примите, мол, на работу. У нас требования строгие.

— Я инструмент не захватил, — сказал я. — Говорили, что в Карлу… что у вас свой есть, казённый.

— То есть инструмента у тебя нет? — в голосе Егора Васильевича зазвучала не то чтобы тревога, а скорее профессиональная подозрительность, как у следователя, нащупавшего первое несоответствие в показаниях.

— Инструмент, личный инструмент, у меня есть, — поспешно уточнил я. — Но я его в школе оставил. Во Второй. Я там учителем пения работаю, на полставки. Что его таскать туда-сюда? И тяжело, и неполезно инструменту.Ну, представьте: идет дождь. Футляр, конечно, защитит, но всё равно — сырость, перепад температур. Голос инструмента садится.