Книга Учитель Пения, страница 77 – Василий Щепетнев

И вот сегодня был дебют. Премьера. Выход в свет в светло-сером костюме. Пусть привыкает город. Пусть видит, что учитель пения — это не только ношеная гимнастерка и стоптанные, пусть и чистые, сапоги. Учитель — это звучит гордо! К тому же у Бориса Абрамовича в работе еще два костюма! Завидный жених. Это, очевидно, и был один из дальних, неозвученных планов матушки. Показать товар лицом. А товар, упакованный в костюм английского сукна, — это я.

Плащ, прекрасный, легкий плащ, я не надел. Я нес его, перекинув через согнутую в локте правую руку, — не как необходимость, а как аксессуар, как знак готовности к переменчивости мира. Погода стояла сухая, и солнышко грело остатками тепла, но я готов и к дождику. Смотрите! Смотрите и делайте выводы! Я — молодой. Я — вернувшийся. И у меня есть плащ.

Целью шествия был, конечно, Дом Культуры. Сегодня начинались Большие Репетиции. Весь город, все его трудовые коллективы от хлебозавода до педагогического училища, готовили номера к грандиозному праздничному концерту. Город бурлил творческой энергией, которая вот-вот должна была выплеснуться в виде танцев братской семьи народов, песен, достойных строителей коммунизма, сценок из заводской жизни, и прочего. По плану отдела культуры районногокомитета Партии.

У «Карлуши» был свой ансамбль народного танца «Берёзка» и вокальная группа «Катюша». В них собраны лучшие, отборные силы художественной самодеятельности славного города Зуброва. Теоретически. Эту теорию предстояло в очередной раз подтвердить на практике. И не просто подтвердить, а отполировать до блеска, чтобы ни у кого в райкоме не возникло претензий к уровню патриотического воспитания масс. А, может, ещё и поощрят поездкой в Чернозёмск.

Борис Анатольевич, хореограф, встретил меня в полутемном, пропахшем паркетной мастикой и потом репетиционном зале. Он был из Ленинграда, эвакуированный весной сорок второго и, по своим собственным, не вполне ясным окружающим, причинам, в Ленинград не вернувшийся. Человек-загадка, чья элегантная усталость резко контрастировала с энергией молодости подопечных, которых он пытался превратить в умелых танцоров-плясунов.

Он осмотрел меня, мой костюм, мой плащ на сгибе руки, и его взгляд стал еще более настороженным, будто я был не коллега по художественному фронту, а проверяющий из обкома. Слишком уж хорошо упакован.

— У нас два танца, — произнес он сухо, без предисловий. — Первый — под «Во поле берёзонька стояла». Мелодию, надеюсь, знаете?

Он произнес это с таким видом, будто проверял, не путаю ли я народную песню с танго «Утомлённое солнце».

— Совершенно точно знаю, — кивнул я, чувствуя, как стишок про «все взоры» начинает неприлично бубнить на задворках сознания. — Но вы напойте. Мне важен ритм, акценты.

Это была чистая правда. Из «Берёзоньки» можно было сделать и томный, плавный хоровод девичьих грёз, и удалую пляску с присядкой и хлопушками — всё зависело от трактовки. От творческого решения. А творческие решения в нашей сфере всегда были делом политически выверенным.

Борис Анатольевич слегка кивнул, будто поставил галочку в невидимом протоколе: «С основами ознакомлен». Его лицо немного смягчилось.

— Напою, непременно напою. И второй танец — это «Молдовеняска». Знаете такой?

— На две четверти, быстрый, — отчеканил я. — Хотя мелодий существует множество. Но я могу сыграть по нотам, если они есть.