Книга Учитель Пения, страница 78 – Василий Щепетнев

Я сказал это, глядя поверх его головы в большое зеркало во всю стену. В нем отражались и он, сутулый, в поношенной, но чистой толстовке, и я — в своем светло-сером, почти сияющем в полумракезала костюме. Две эпохи. Две реальности. Одна — вымученная, пережитая, выстраданная. Другая — только обретаемая, неуверенная, но отчаянно старающаяся выглядеть достойно. И где-то там, за спиной, в углу зеркала, маячила смутная фигура уборщицы с метлой у ноги. Она смотрела. На него, на меня, на этот немой спектакль у зеркала.

Все взоры только на меня. И в этот момент я понял, что картинка из старого «Крокодила» была не просто сатирой. Она была пророчеством. Я был тем самым франтом, вышедшим на свою дорогу. А они — все они: хореограф из прошлой жизни, рабочие-артисты, незримые чиновники из райкома — были теми самыми доярками с вилами. Только вилы у них были не железные, а идеологические. И смотрели они с тем же немым вопросом, на который мне еще только предстояло найти ответ. Но костюм, по крайней мере, был хорош. Играть предстояло в нём.

— Нотной записи, к сожалению, нет, — сказал Борис Анатольевич, и в его голосе прозвучала та особая, профессиональная скорбь, с которой говорят об утраченных священных текстах. — Но есть образец. Нам нужна именно эта мелодия.

Он повернулся к невысокому столику у зеркала, на котором, как на алтаре, покоился патефон. Не новый, не поблескивающий, а видавший виды ящик из темного дерева, с потертым бархатом внутри и рукояткой, похожей на руну. Аппарат довоенный, мало того, иностранный, возможно, спасенный из ленинградской квартиры. Борис Анатольевич с привычной, почти ласковой аккуратностью накрутил пружину — скрип был терпеливый, усталый — и извлек из футляра пластинку. Без этикетки. Черный диск, испещренный мелкими царапинами, биографию которых уже невозможно было прочесть. Он опустил звукосниматель, и игла, с тихим шипением-вздохом, нашла свою бороздку.

Звук родился тонкий, хрипловатый, будто пробивающийся сквозь толщу воды. Это была «Молдовеняска». Но не та, лихая и огневая, что гремит на свадьбах, а какая-то… камерная. Задумчивая. Как если бы ее играл не сельский оркестр, а один старый скрипач в пустой корчме, вспоминая молодость. Патефон в большом, гулком зале звучал призрачно, но ясно — каждый скачок иглы по царапине, каждый шелест был частью композиции.

— Сумеете воспроизвести? — спросил хореограф, выключая патефон. Вопрос был не проверкой навыков, а скорее диагностикой. Сможет ли этот человек в трофейном костюмеуловить душу этой поцарапанной пластинки, или он просто механик, нажимающий на нужные кнопки?

— Дело нехитрое, — ответил я, хотя дело было как раз хитрое. Нужно было поймать не просто мелодию, а ее нерв, ее уставший, послевоенный ритм. Я взялся за аккордеон, здешний, казённый, с которым уже успел обвыкнуться. Думаю, он станет вернее любого друга, потому что друзья имеют привычку исчезать, а аккордеон — нет, если за ним следить. Прислушался к эху в голове.

Я не стал копировать. Копировать царапины и шипение — бессмысленно. Я взял костяк мелодии, этот быстрый, скачущий ритм на две четверти, и облек его в плоть из собственных гармоний. Сыграл чуть четче, чуть ярче, чем призрак из патефона, но оставил в интонациях ту же легкую, почти ностальгическую интонацию. И, разумеется, сохранил темп.