Онлайн книга «Учитель Пения»
|
Борис Анатольевич слушал, склонив голову на правый бок. Я уже понял, что это его профессиональная поза. Голова налево — просто слушает. Голова направо — анализирует, препарирует, поверяет гармонию алгеброй композиции. Его лицо было непроницаемо. — Что ж, — произнес он, когда последний аккорд растворился в тишине зала. — Приемлемо. В лексиконе Бориса Анатольевича, как я начал понимать, это было высшей похвалой. «Блестяще» или «восхитительно» тут не говорили. «Приемлемо» означало, что творение не нарушает идеологических рамок, соответствует техническому заданию и может быть допущено к дальнейшей обработке без риска для ответственного лица. И тут в зал впорхнули исполнительницы. «Впорхнули» — единственно верное слово. Не вошли, не зашли, а именно впорхнули, сбившись у двери стайкой, а затем рассыпавшись по залу, словно птички, обнаружившие неожиданную кормушку. Они были все молоденькие, лет восемнадцати-двадцати, и все до одной стройные, даже худощавые. Послевоенный силуэт. Не та стройность, что от фитнеса и диет, а та, что от рабочих карточек, скудных пайков и энергии, которая уходит не на танцы, а на выживание. У кого же, кроме самых молодых и самых выносливых, хватило бы сил после восьми часов у станка или в цеху приходить сюда и прыгать под «Молдовеняску»? Их бледные, слегка осунувшиеся лица были оживлены тем особым, коллективным женским оживлением, которое возникает в отсутствие мужчин. А я, в своем костюме, был для них пока не мужчиной, а экспонатом за витриннымстеклом. Борис Анатольевич представил меня с лаконичностью ТАСС: — А это наш аккомпаниатор, Павел Мефодьевич. Без фамилии. Просто функциональная единица, вроде новой табуретки. И сразу перешел к сути. Он достал шахматную доску и коробку с деревянными фигурками. Но игра была другая. Он был Чапаевым, планирующим операцию. Только вместо картошки, которой Чапаев объяснял тактику, у Бориса Анатольевича были шахматные фигуры. Картошка нынче предмет особый, отвернешься — и нет картошки. А шахматные фигурки несъедобны. Их не сваришь, не пожаришь. — Музыка! — скомандовал он, не отрывая глаз от доски. — Только негромко! Негромко — это я умел. Это был мой конек. Играть негромко, но так, чтобы ритм пронизывал пространство, как пульс. Чтобы слышали не уши, а пятки. Я снова растянул ход меха и «Молдовеняска», уже моя, а не патефонная, заполнила зал, не давя, а подталкивая. И пока я играл, Борис Анатольевич, водя указкой по шахматной доске, объяснял диспозицию. — Вот здесь, на выходе «паровозика», Людмила делает перескок. Катя и Вера — симметричный поворот на пятом такте. Центр смещается влево, фланги прикрывают… Это был план будущего триумфа. Я ловил взгляды девушек. Они слушали, кивали, но в их глазах читалась усталость, не физическая даже, а какая-то общая, накопленная. Они были солдатами этой культурной битвы, и я вдруг почувствовал себя тыловой службой, обеспечением. Со своим хорошим костюмом и неутомимыми пальцами. От теории перешли к практике. Метод Бориса Анатольевича был прост и жесток: делай, как я! Он, человек лет пятидесяти, с туговатой походкой, показывал па под быструю молдовеняску с грацией аиста, в его движениях была безупречная выверенность. Он брал за руку одну из танцовщиц — очевидно, лучшую, с лидерскими бойкими глазами, — и они оттачивали движение вдвоем. И только потом подключался весь коллектив. |