Книга Учитель Пения, страница 93 – Василий Щепетнев

— Почему от моего имени? — после короткого размышления ответила она.

— Могу и от своего, разумеется, — пожал плечами я. — Просто в армии не принято обращаться в вышестоящие инстанции через голову непосредственного начальства. Не положено. Подрывает авторитет командиров. Если в системе народного образования порядки другие, то, конечно…

Я сделал многозначительную паузу, дав ей понять, что ее возможный отказ можно будет трактовать как признак слабой дисциплины или, того хуже, как нежелание прояснять важный идеологический вопрос. В ее глазах мелькнула паника. Она была завучем, а не героем.

— Мы подумаем, — сказала она, отступая. — В каком, говорите, номере газеты?

Спасительное «мы». Сейчас она пойдёт к директору, передаст ответственность.

— Номера не помню, но в августе, — ответил я, делая вид, что погружаюсь в ноты. — В подшивках есть, могу и найти, если вы, конечно, не читали.

— Я читала, конечно! — поспешно заверила она, слегка краснея. — Просто номер забыла. Не беспокойтесь, сама найду. За август?

— За август, — кивнул я, не глядя на нее. — Там ещё интересная статья о методах преподавания хорового пения в младших классах. Очень полезно. Для меня, конечно, я же учитель пения.

Она вернулась за свой стол, и я почувствовал, как в учительской иерархии я, пожалуй, поднялся на ступеньку-другую. Костюм делал свое дело. Прежде я был в весе мухи — пусть бойкий, но легкий, от такого и отмахнуться нетрудно, и в кулак поймать при известной сноровке можно. Теперь я потяжелел до веса петуха. Петух, конечно, не орёл, но уже способен клюнуть и обладает правом будить всех на рассвете своим голосом. Пусть и в рамках отведенного ему птичьего двора. Хотя, конечно, из него и суп сварить можно. Тому, кому положено, тот и сварит.

Разговор продолжила Анна Семеновна, учительница математики, женщина с острым, голодным взглядом.

— Вы ведь, Павел Мефодьевич, в Чехословакии служили?— спросила она, и в ее голосе прозвучало не просто любопытство, а жажда прикоснуться к чему-то запретному, далекому.

— И в Чехословакии. В Праге, — подтвердил я. — В сорок шестом, сорок седьмом.

— И какая она, Прага? — в голосе Анны Семеновны зазвенели девичьи нотки, странно контрастирующие с ее строгой внешностью.

Я отложил ноты и обвел взглядом учительскую. На нас смотрели уже несколько пар глаз: химичка Марья Игнатьевна, немка Елизавета Карловна, и ещё пара педагогов. Все они, застывшие в послевоенной серости Зуброва, жаждали красок. Даже таких, что могли быть опасными.

— Вы смотрели «Золушку»? — ответил я вопросом на вопрос, ссылаясь на недавний фильм.

— Конечно, смотрели! — хором откликнулись женщины. Это была безопасная территория, общий культурный знаменатель.

— Прага очень бы подошла для такого фильма, — начал я, и в голосе моем появились снисходительно-поучительные нотки человека, видевшего мир. — Город старинный. Ему тысяча лет. Там не нужны декорации. Она сама — декорация. Замки, дворцы, узкие улочки, мосты через реку… Все как в сказке. Хотя, конечно, есть и районы новые, промышленные. Но старый город… он особенный.

Я говорил негромко, почти мечтательно, рисуя картину, которая явно противоречила образу гнилого Запада, культивируемому в печати. Но я делал это осторожно, прикрываясь очарованием старины.