Книга Учитель Пения, страница 90 – Василий Щепетнев

Давление я наращивал постепенно, но неумолимо. Я не кричал. Говорил тихо, четко, вкладывая в каждое слово вес свинца. Те самые девять граммов. Четырежды ранен… боевые награды — это были не просто слова, это были козыри, против которых его «сахарная болезнь» и заявления о желании попасть на фронт выглядели бубновой шестеркой.

— Я… я говорил в общем, — начал сдавать позиции Клюев. — Не о вас лично…

— ещё раз допустим, — отрезал я. — Но вы, как руководитель, должны понимать практическую сторону. Я — учитель. Я — культработник. Этим я зарабатываю на хлеб. Тот самый, что всему голова. И потому мое свободное время, то время, которое я могу без ущерба для основной работы посвятить общественным нагрузкам, весьма и весьма ограничено. А руководство такой важной структурой, как городское отделение бригады содействия милиции… — я повторил это громоздкое название с легкой издевкой, — требует человека целиком. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Триста шестьдесят пять дней в году. Не так ли, товарищ лейтенант?

Я обратился к Громову, втягивая его в разговор. Мне нужен был свидетель, и не просто свидетель, а представитель силовой структуры, чье молчание могло быть истолковано как согласие.

Громов медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, перешел с меня на Клюева и обратно.

— Точнотак, — произнес он хрипловатым баском. — Если всерьёз браться за дело, то верно. Не до уроков пения тогда будет. Придется выбирать.

Его слова были формально на стороне Клюева, но произнесены они были с такой бесстрастной констатацией, что звучали почти как приговор предложенной авантюре.

— А не всерьёз — это не ко мне, — заключил я. — Волкодавы, как известно, тапочек в зубах не подносят. Верно, товарищ лейтенант?

Я подмигнул ему. Жест был рискованный, панибратский, но рассчитанный на какую-то мужскую, фронтовую солидарность, которой, возможно, и не существовало.

— У волкодавов другие задачи, — медленно ответил Громов, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка понимания. Он явно не считал себя волкодавом. Волкодавы — это другой уровень. А он был просто псом, пусть и обученным.

Но в его ответе была двусмысленность. Кто здесь волкодав? Я? Или та система, что пытается нас использовать? Он предоставил Клюеву решать самому.

— Я… я этот вопрос уточню, — засуетился вдруг Клюев, явно теряя почву под ногами. Наша беседа пошла не по плану. Вместо благодарного, подобранного им кадра, он получил проблему. Человека, который задает неудобные вопросы, знает слишком много и не горит желанием работать за идею. — Сами понимаете, вопросы финансирования, ставок… это решается на самом верху. Мне нужно посоветоваться с руководством горкома.

Он уже не предлагал, а оправдывался. И это была маленькая победа.

— Я понимаю, — кивнул я с полной, почти дружеской серьезностью. — Вопрос сложный, ответственный. Я подожду. А пока, как и все, готов приступить к дежурствам на общих основаниях. Как комсомолец и советский человек.

Я встал, давая понять, что разговор окончен. Клюев, сбитый с толку, тоже поднялся, совершая бесполезный, суетливый жест рукой. Громов лишь слегка кивнул, его взгляд проводил меня до двери — оценивающий, недружелюбный, но в котором теперь читалось и некое уважение. Уважение к противнику, который сумел не дать себя загнать в угол в первой же схватке.