Книга Учитель Пения, страница 88 – Василий Щепетнев

— Это… добровольно? — выдавил я.

Клюев улыбнулся тонкими губами.

— Конечно, товарищ Соболев. Все в нашей стране делается добровольно и с сознанием великой цели. Но мы уверены, что такой сознательный комсомолец, как вы, не откажется от возможности принести дополнительную пользу Родине. Тем более, учитывая ваше… несколько нестандартное для педагога положение. Два костюма, например. Это вызывает вопросы у некоторых товарищей. А так… вы их снимете. Своей активной общественной работой.

— Четыре, — ответил я.

— Что — четыре?

— У меня четыре костюма. Два купленных, два шьются на заказ. Будут готовы на днях.

— Вот видите! Четыре костюма — это же прекрасно, как сказал Чехов. У советского человека — и четыре костюма!

Это не был шантаж. Это был взаимовыгодный обмен. Ты работаешь на нас, мы прикрываем твою «нестандартность». Твои костюмы. Возможно, и что-то ещё. Маленькие гешефты отца, курятник матушки, да мало ли что. В стране, где запрещено многое, легко прижучить каждого. Или, напротив, осчастливить.

— Допустим, я соглашусь. А дальше?

Товарищ Клюев, откинулся в своем скрипучем кресле, и его лицо, только что озаренное улыбкой пламенного агитатора, стало другим — усталым, расчетливым, частным. Он снял очки, протер их краем галстука, и его глаза, без стекол, показались неожиданно маленькими и влажными.

— Как вы, наверное, догадываетесь, Павел Мефодьевич, — начал он доверительно, понизив голос до уровня заговорщика, — вам, человеку с фронтовым опытом, офицеру,отводится иная роль, нежели этим юнцам.

Он сделал паузу, давая мне оценить глубину оказанного доверия. Лейтенант Громов стоял у окна, спиной к нам, наблюдая, как на улице зажигаются редкие фонари. Его поза говорила, что он здесь и свидетель, и часть реквизита, но особого реквизита, как пистолет в ящике стола. Пистолет, которого зрители в зале не видят. Это не ружье, висящее на стене, отнюдь нет.

— Мы рассчитываем, — продолжил Клюев, вновь надевая очки и через них уже глядя на меня с новой, начальственной остротой, — что вы, после недолгой, чисто формальной стажировки, возглавите городское отделение бригады содействия милиции, — он улыбнулся. Улыбка была поощрительной, как у лисы при виде Колобка.

— Высокое доверие, — произнес я нейтрально, давая словам повиснуть в табачном воздухе.

— Уверен, вы его оправдаете, — откликнулся Клюев, приняв фразу за начало согласия. — Ваш командный опыт, авторитет ветерана…

— Руководитель городского отделения бригады содействия милиции… — перебил я его, нарочито медленно растягивая слова, как будто впервые слыша это словосочетание и изучая его на вкус. — Интересно. А эта должность… штатная?

Вопрос повис, простой и неудобный, как коровья лепёшка на паркетном полу. Только её здесь и не хватает, коровьей лепёшки

Клюев моргнул. Раз, другой, третий.

— Это — должность общественная. Комсомольское поручение высочайшей важности, — произнес он, и в его голосе вновь зазвучали привычные, жестяные обертоны идеологического патефона. Лицо его построжело, на нём появилось выражение человека, объясняющего очевидные вещи нерадивому ребенку.

— То есть, никакого денежного содержания? Ни оклада, ни надбавок? — уточнил я с наивным любопытством.

— Вы советский человек? Вы комсомолец? — парировал Клюев, переходя в контратаку. Стандартный прием. Перевод разговора с материального на идеологический. Вопрос о деньгах в таком контексте становился почти похабным.