Книга Учитель Пения, страница 89 – Василий Щепетнев

— Странный вопрос, — ответил я, позволив себе легкую, едва уловимую улыбку. — Я как раз пытаюсь понять, о чём идет речь. Если я советский человек и комсомолец, то должен понимать, что высокая честь, мне оказанная, — сама по себе награда. Так?

Клюев кивнул, но кивок был осторожным. Он почуял подвох.

— Благодарю, конечно, — продолжал я. — Но позвольте внести ясность.Одно дело — раз или два в месяц патрулировать главную улицу Зуброва с красной повязкой. Совсем другое — руководить всем этим хозяйством. Нести ответственность за людей, за отчетность, за сводки с полей. Это труд регулярный. Труд каждодневный. Не так ли?

— Ну… — начал Клюев, застигнутый врасплох. Он привык, чтобы люди благодарили и соглашались.

— Я задал прямой вопрос, — мягко, но неумолимо настаивал я. — И жду прямого ответа.

Клюев перевел взгляд на Громова, но спина лейтенанта оставалась непроницаемой. Пришлось отвечать самому.

— Конечно, это потребует некоторых усилий… и времени, — признал он с неохотой. — Но долг каждого комсомольца, долг каждого советского человека…

— Вы в каком полку служили? — перебил я его, сменив тему с резкостью разорвавшейся мины. Вопрос прозвучал почти грубо. Я смотрел на Клюева, которому было лет тридцать. Цвет лица здоровый, румянец. Где-то он должен был служить во время войны. Или нет?

— Что? — Клюев опешил. Его ритм, его заученные речи рассыпались.

— В каком полку служили? — повторил я, наклонившись вперед. — Пехота? Артиллерия? Авиация, быть может?

В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном проехала полуторка. Громов обернулся, прислонившись плечом к стене. Его лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнул холодный интерес.

— По состоянию здоровья я не мог быть призван в действующую армию, — ответил Клюев, выпрямив спину. В его голосе зазвучали обертона достоинства, смешанного с давней, застарелой обидой. — Хотя неоднократно подавал заявление.

— Бывает, — кивнул я с деланным сочувствием. — Понимаю. Близорукость? Плоскостопие? Ах да, — я сделал театральную паузу, прищурился, будто вспоминая медицинский справочник, — ах, да. Сахарная болезнь. Диабет. Тяжело. Но, полагаю, вы ковали победу в тылу. На своем, не менее важном посту.

Угадать было нетрудно. Очки — вот и близорукость. С плоскостопия начинали многие уклонисты военных лет, хотя не очень-то прокатывало. Другое дело — сахарный диабет. Он был одной из немногих невидимых болезней, с которыми на фронт нельзя. Диабет не видно, поди проверь. Врачебная комиссия, конечно, проверит, но… «все мы люди, все мы человеки», как любил повторять один врач, принимавший за мзду нужные решения. Павел Первый, чья память все глубже прорастала в мою, знал такиеистории десятками. И судя по тому, как Клюев побледнел и его пальцы судорожно сжали край стола, я попал в точку. Возможно, диабет у него и вправду был. Лёгкой степени. Но то, что я его назвал, навело Клюева на мысль, куда более тревожную: я знаком с его личным делом. А если человек имеет доступ к личным делам работников горкома — это не просто учитель пения. Это человек со связями. Очень непростыми связями. Или с очень непростыми возможностями.

— Я выполнял то, что мне поручали партия и комсомол, — ответил он, но уверенность в его голосе дала трещину.

— Уверен, что выполняли, — согласился я, и теперь в моем тоне зазвучали ледяные ноты. — Но я тоже не груши в тылу околачивал. Как вы верно отметили — я офицер. Прошел войну. С первого до последнего дня. И даже сверх того. Четырежды ранен. Имею боевые награды. Демобилизован в связи с инвалидностью. И вы, товарищ Клюев, берётесь мне объяснять, в чем заключается долг советского человека? Серьёзно?