Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 131 – Анаит Григорян

Глаз осьминога, обращенный к Александру, медленно, как диафрагма пленочного фотоаппарата, открылся, обнажив узкий прямоугольник горизонтального зрачка, и осьминог уставился на него странным, почти осмысленными взглядом[265]. Александр обернулся: до воды всего ничего, сразу напротив «Тако» через дорогу – маленькая искусственная бухта для лодок и рыбацких сейнеров. Вот только… Александр решительно обхватил осьминога обеими руками и попытался встать (боль пронзила ударенное колено, как горячее шило). Осьминог в мгновение ока обвил щупальцами его руки и шею – несмотря на то что он уже некоторое время провел на воздухе и, скорее всего, ослаб, Александру показалось, что его сжимает в объятиях в несколько раз превосходящий его по силе противник. Послышался противный скрежет: с трудом опустив взгляд, Александр увидел, что парой щупалец осьминог все еще держится за мопед и тянет его за собой по асфальту.

– Пусти! Да пусти же! – Александр покачал моллюска из стороны в сторону, чтобы тот отпустил наконец тяжелый мопед, но не тут-то было. – Вот зараза… – Чтобы не идти все время спиной вперед, он с усилием повернул голову и осторожно пошел боком. Под подошвой кроссовки хрустнула то ли ракушка, то ли креветка.

Александр выругался сквозь зубы. Осьминог протащил мопед до середины проезжей части, где наконец все-таки его бросил, но только для того, чтобы обвить щупальцами ноги своего спасителя, – к счастью, его присоски не прилеплялись как следует к ткани джинсов. Зато они прекрасно прилеплялись к открытой коже, и у Александра мелькнула мысль, что еще немного – и осьминог его задушит. Могучее щупальце уже дважды обвилось вокруг его шеи, а при попытке ослабить его хватку рукой сжалось было, но, по-видимому, осьминога все же постепенно оставляли силы, и присоски только противно скользнули по лицу Александра. Спустя несколько шагов он оказался у самого края берега: вода внизу прибыла и почти полностью скрывала бетонные блоки волнорезов. Мысленно он уже сто раз проклял себя за глупую жалость к безмозглому моллюску, как вдруг осьминог, почувствовав близость моря, ослабил хватку щупалец, а затем и вовсе отпустил Александра, и тому оставалось только с силой оттолкнуть его от себя, чтобы он упал подальше от берега.

Осьминог с едва слышным всплеском бултыхнулся в воду.

Тяжело дыша, Александр согнулся пополам, опершись ладонями о колени. Только сейчас он ощутил сильный рыбный запах, стоявший над побережьем. Шея и руки в тех местах, где прикреплялись присоски огромного моллюска, саднили, будто их с силой потерли наждачкой. Проведя ладонью по одежде, Александр обнаружил, что к тому же он весь перемазан пахнущей рыбой слизью. К горлу подступила тошнота, он резко выпрямился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы его не вырвало.

Море вдалеке было темным и странно спокойным: несмотря на довольно сильный ветер, в нем совершенно не было волн. Поверхность воды, гладкая и блестящая, упруго вздымалась, похожая на гигантский шелковый занавес, раздуваемый ветром. По краю этого занавеса тянулась тонкая, едва различимая полоска пены, казавшаяся неподвижной. С трудом оторвав взгляд от этого зрелища, Александр развернулся и что есть силы бросился бежать к дому Изуми, не обращая внимания на жгучую боль в колене. Система оповещения, в последние минут двадцать не замолкавшая ни на секунду, из-за помех тараторила что-то неразборчивое, отчетливо было слышно только одно слово: «нигэро-о!»[266], которое мужской голос произносил по несколько раз подряд, сильно растягивая последний слог. Александр запнулся о валявшуюся посреди дороги глиняную ловушку для осьминогов, отшвырнул ее пинком и, перепрыгнув очередную трещину в земле, побежал вдоль последнего крошечного квартала, остававшегося до его цели. Ему казалось, что он слышит шум воды, переливающейся через бетонные ограждения.