Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 141 – Анаит Григорян

– Уходите отсюда, Игараси-сан.

– Что?! Но Томоко, она ведь…

– Она умерла. – Кисё посмотрел Акио в глаза. – Она должна была умереть несколько месяцев назад, Игараси-сан, но она слишком любила вас и потому страдала все это время.

– Что… что ты такое говоришь?! – Акио подумал, что он, наверное, спит и видит какой-то кошмарный сон, от которого все никак не может проснуться.

И еще эта странная тишина.

– Камата, да объясни же ты, в конце концов, что происходит! Может быть, хватит уже говорить загадками?!

– Примерно через двадцать минут сюда придет цунами, Игараси-сан. Если вы останетесь здесь, то погибнете, – спокойно, как если бы он сообщал обычный прогноз погоды, сказал Кисё. – Бегите наверх, к краеведческому музею, и поднимитесь на его крышу. Там вы будете в безопасности до прибытия помощи.

Акио, аккуратно опустив тело Томоко обратно на ступени, выпрямился. Теперь склонившийся над девушкой официант действительно выглядел уставшим.

– А ты как же?

Кисё покачал головой:

– Уходите, Игараси-сан. Я буду сразу за вами.

Акио отступил от него на пару шагов. Свечение плыло в воздухе – как вереница светлячков в теплый летний вечер. Удивительно, как быстро кровь впитывается в землю.

– Опять ты все врешь, Камата, – с горькой усмешкой произнес Акио и, в последний раз посмотрев на Томоко, развернулся и со всех ног бросился бежать к серым ториям.

Кисё проводил его взглядом. Остатки свечения рассеивались, теряясь в покрытой каплями дождя траве и густых зарослях стланика. Он легко подхватил Томоко на руки, поднялся по ступеням храма и, занеся ее внутрь, уложил на дощатый пол перед алтарем. Затем, сложив руки, произнес короткую молитву. Шум с моря нарастал – пока еще очень далеко, но даже здесь его уже было слышно. Он и вправду чувствовал себя ужасно усталым: больше всего ему хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь крохотном номере отеля Book and Bed[271]с книжкой его друга, изданной в Кадокаве. Ветер раскачал колокол, висевший над ящиком для пожертвований, и тот издал громкое дребезжащее бряцанье.

Может быть, Миюки-тян и была немного трусихой, но общения с мужчинами это точно не касалось, правда, осенью в рёкане была скука смертная: если кто и приезжал, только пожилые пары, которым хотелось провести несколько дней вдали от большого города. Был как-то раз один милый старичок из Нагоя, который пытался научить ее играть в сёги[272], но Миюки, сколько ни старалась, так и не смогла запомнить правила, что, впрочем, не мешало старичку смотреть на нее с восхищением и каждое утро хвалить ее умение заваривать чай и расставлять на подносе блюдца с закусками. Очень приятно, вот только ей-то этот старичок был на что, он же ей в дедушки годился (а он даже адрес свой оставил, чтобы обмениваться по праздникам открытками).

Поэтому, когда несколько дней назад в «Аваби» снял номер (и не просто номер, а их единственный люкс) новый постоялец, Миюки-тян была сама не своя от радости. Новенький, правда, постоянно шмыгал носом, но с кем не бывает в это время года, к тому же Такизаву-сана это совсем не портило – он был такой обходительный! И, похоже, Миюки-тян ему сразу понравилась (она-то влюбилась в уважаемого господина Такизаву к вечеру второго дня его пребывания в рёкане). Ну конечно, разве станет современный мужчина делать при каждом удобном случае комплименты и дарить подарки, если девушка его не интересует! Хорошенько поразмыслив, Миюки-тян решила не спрашивать, есть ли у него кто-то в Нагоя: если и есть, Миюки-тян уже так его очаровала, что он, конечно же, обязательно расстанется со своей нагойской девушкой. Это Миюки-тян не очень нравилось: не хотелось бы разбивать чье-то счастье, но что поделаешь, если у них настоящая любовь. В конце концов, очень может быть, что никакой девушки у него нет, – конечно, нет, приличный молодой человек не стал бы морочить Миюки-тян голову, будь у него в городе невеста. Так что если девушка все-таки и имеется, то отношения, скорее всего, у них несерьезные. А может статься, они вообще расстались и он теперь страдает, бедненький, а вида не показывает. Миюки-тян даже всплакнула, когда ей в голову пришла эта мысль, хотя где-то в глубине души она ей нравилась: будь так, ей бы не только не пришлось оказаться замешанной во что-то предосудительное, а, напротив, она смогла бы умерить боль его разбитого сердца, так что он был бы благодарен ей всю их дальнейшую счастливую (ну конечно же, счастливую) семейную жизнь.