Книга Паучье княжество, страница 93 – Мария Понизовская

Нынешний снег был всего лишь предвестником жестоких холодов. И… возможно, чего-то ещё – пока не понятного, но так и витающего в воздухе.

Господин учитель вернулся к ужину. Ещё более хмурый и неразговорчивый, чем обыкновенно. О Танюше в деревне не слышали.

Весть о произошедшем в кладовке была воспринята Яковом почти безразлично. Ушедший глубоко в свои мысли, он трапезничал молча, ни разу не взглянув ни на Володю, ни на Маришку. Случаи, подобные этому, происходили не то чтобы редко. И обыкновенно вызывали у Якова праведный гнев. Но не в этот раз.

Нарушив сложившийся порядок, Анфиса распорядилась всем собраться на порку после ужина. Яков никак на то не отреагировал. Но, вероятно, тоже не посчитал нужным ждать до рассвета.

«Старый козёл». – Володя шёл на порку с тяжёлым сердцем.

Из-за испортившейся погоды показательное наказание Анфиса предложила проводить в парадной зале.

Володя шаркал по полу старыми казёнными туфлями. И подошва, и так отходившая на носке, морщилась гармошкой под пальцами.

Маришке… пришлось стать жертвой. Вынужденной. Необходимой.

«Во благо».

Ради общей их безопасности. Общих интересов.

И Володя с радостью бы принял наказание сам – сплошь зарубцевавшаяся от вечных побоев спина давно потеряла чувствительность к учительским розгам. Он не видел в этом ничего зазорного – одной поркой больше, одной меньше. Это никогда ничего не меняло. Для него. И едва ли для кого бы то ни было ещё. Порка есть порка.

Но перевести на себя стрелки было невозможно. Назовись хоть насильником – здесь ничего бы это не изменило. Это ведь тебе не свободаи не знатные барышни. По приютским правилам – по правилам обычного люда– девица всегда была прежде всего во всём повинна сама. Так уж заведено. Так было всегда. Волхвы говорили, что такие путаются с нежитью. Гуляют по ночам. Всё якобы из-за этого.

Так что покрывать их обоих – что уж теперь сделаешь – придётся Маришкиной, а не Володиной спине. В том нет его вины. Совсем нисколько. Он знал это так чётко, как знал, что соль солёная, а мёд сладкий. Но всё равно чувствовал себя… непривычно паршиво.

И ему это совсем не нравилось.

И ему пришлось буквально заставлять себя думать о другом. Ведь это «другое» было куда важнее. И у него неплохо получалось. Потому что… Потому что, да упырь задери, и несчастная Маришкина спина, гордость, шепотки других воспитанников – всё это ни шло ни в какое сравнение с тем… открытием, что им удалось совершить. Им двоим. Вот только Ковальчик, казалось, об этом совсем позабыла.

Он ведь её спас. Его хлипенький, наспех слепленный план… Он… сработал.

Застав за развратом, их не заподозрили в кое-чём куда-куда… худшем. В знании. Услышанное, до поры до времени задвинутое на задворки сознания, обретало в его голове всё новые и новые смыслы, обрастало подробностями, домыслами, вопросами. Клокотало внутри, вызывало бурю эмоций, настоящее головокружение. И одновременно с тем – глухой, тупой страх. Какой он не привык часто испытывать. Какой вгрызся во внутренности его лишь однажды, когда умер дадо, когда…

«Её спина заживёт».

В конце концов, розги не топор. Позорного столба в зале, конечно, не имелось. Так что, избавившись от платья и спустив до пояса нижнюю рубаху, Маришке пришлось лечь на скамью, услужливо выдвинутую Анфисой в центр.