Книга Другое настоящее, страница 38 – Саша Степанова

– Тыпереживаешь за Илью?..

Он вылизывал мой чертов ботинок и смотрел на меня снизу вверх заплывшим от удара глазом, как будто подмигивал, вот только он не подмигивал, его избили за мои вещи, ни одну из которых он не получил, зато получила ты, так что да, я переживаю за Илью с тех самых пор, как вымыла обувь под краном и надраила воском, но так и не перестала видеть его язык и ниточку слюны на шнурках. Определенно.

– Он говорил о тебе, пойдем.

И мы идем с ней и человеком Митей, которыйуже открыл умные серые глазенки и помалкивает, глядя на то на меня, то на висящую погремушку, привет, когда-нибудь мы свалим отсюда, только не вздумай намекать на это сейчас, вдруг она понимает больше, чем нам кажется.

* * *

Коляску она оставляет в темном закутке под лестницей – не-а, не стырят, пусть только попробуют, и с ребенком на руках подходит к неказистой деревянной двери с номером «3». Я пытаюсь помочь, но Стефа отталкивает мою руку и справляется с замком сама. Внутри темно и затхло. Сырость, как в погребе, и погребной же запах. Я скидываю ботинки с мыслью, что они, возможно, чище пола.

– Туда иди. – Стефа указывает подбородком на пустой дверной проем, и пока я на цыпочках, стараясь не запачкать носков, прокрадываюсь в кухню, уносит человека Митю в единственную комнату. Судя по его возмущенному писку, он предпочел бы продолжить прогулку.

Я сажусь на краешек стула и рассматриваю пластиковую клетку – она стоит прямо на полу возле батареи. Под толстым слоем опилок копошится кто-то живой. Пахнет хомячьей мочой и сушкой – сморщенные яблочные дольки разбросаны по противню, который водружен на табурет и нависает над клеткой с издевательской недоступностью. И колонка у них газовая… Я принюхиваюсь, на мгновение учуяв запах газа, но нет – пахнет сушкой.

Довольно быстро возвращается Стефа. Бу́хает на плиту сковородку, тычет спичкой в конфорку. Огонь загорается с жутким хлопком, но Стефу это не пугает: она невозмутимо достает из шкафчика банку тушенки, несколько секунд глядит на нее, покачивая в ладони. В следующее мгновение Стефа хватает вилку и делает вид, что пытается вскрыть ею банку. Ничего не получается, и вот она уже отбрасывает вилку и берется за нож. Снова ничего. В ход идут собственные зубы. При этом она настолько потешно кривляется, что я рассмеялась бы, если б она до ужаса не напоминала сейчас своего брата. Если бы я не видела их вдвоем в тот вечер, когда меня ограбили, то решила бы, что никакой Стефы нет.

– Это ты. – Я ничего не понимаю. – Но Джон не отстанет, пока не…

Я вздрагиваю, когда из дыры, проделанной консервным ножом, брызжет сок.

– Дошло? – спрашивает она резко.

– Джон безобидный. Он ничего мне не сделает.

– Еще скажи, что вы… – Тушенка с шипением шлепается в раскаленную сковороду. – Просто друзья-а.

– Так иесть.

– Вика и Стаська ему надоели. Они его сучечки. – Тут она вдруг вываливает и язык и дышит открытым ртом, изображая собаку. Не понимаю, страшно это или страшно талантливо. – Делают все, что он скажет, даже друг с другом, а потом сидят за разными партами, потому что каждая хочет его себе.

Смешав с тушенкой комок слипшихся макарон, Стефа переставляет противень с сушеными яблоками прямо на хомячью клетку и садится на освободившийся табурет. В ее пальцах появляется сигарета.