Книга Другое настоящее, страница 68 – Саша Степанова

– Ты! Ты просто боженька! Что ты ему сказал?

Савва улыбается мне с водительского кресла. В салоне жара, от борта до борта тихо плещется ретро, пахнет химозной клубникой. Савва прижимает ладонь к животу, свитер в этом месте темнее.

– Я. – Застревает в горле. Не могу говорить. – Скорую. Сейчас.

Он мотает головой.

– Тут одна машина на район. Я не дотяну.

И снова улыбается, совсем потерянный и испуганный не меньше моего.

– Пересаживайся. – Я слышу себя так, будто собственный голос звучит из динамиков вместе с музыкой. – Назад и ложись. Ты же можешь? Ты можешь.

И выхожу, чтобы подставить ему руки, обхватить, поддержать на два шага. А потом забраться на его все еще теплое место за рулем.

– Что ты творишь, – без вопросительной интонации произносит он из-за моей спины.

– У меня есть права. – Звук все еще идет не из меня. – Я годездила по Москве на «Поло» с механикой. Давай не сомневайся.

Мы трогаемся с рывком. Дальше лучше – руки помнят. На автомат пожидился. Да ладно, я сдавала на механике. Это просто. Нужно слушать двигатель. Так ты по звуку переключаешься? Ну, в общем, да.

«Яндекс.Карты» еще помнят мой запрос: на светофоре я меняю пеший маршрут на автомобильный, пятнадцать минут пути, ладони скользят по рулю, и я держу его крепче.

– У вас правда семеро детей в семье?

– Да, – отзывается он. – Родная сестра учится в Москве на дизайнера. Пятый курс. Я второй по старшинству. Остальные мелкие.

– Родные?

– Нет, приемные. Но мы дружим.

По указанию навигатора я сворачиваю на «40 лет победы», и спина покрывается мурашками – дорожные конусы. Обе полосы перекрыты. Два мужика в спецовках вяло курят на обочине. Заметив меня, они вскакивают и машут руками, но поздно – мне некуда деться. Один из конусов попадает под колесо и издает звук, будто я раздавила жирного клопа. Остальные разлетаются в стороны, как кегли. Мужики жмутся к забору, я успеваю разглядеть их обалдевшие лица, и снова – трубы, трубы, трубы, ангары, шиномонтажи.

Нужно дышать. Забыла.

– Они от тебя не отстанут, – слабо говорит Савва. Я выключаю магнитолу, чтобы хоть что-то расслышать. – Иди в полицию.

– Мне нельзя в полицию.

И хотя он ни о чем больше не спрашивает, я чувствую, что должна объяснить. Совсем чуть-чуть оправдаться за то, что даже не пытаюсь оказывать сопротивление.

– У меня есть подкаст. Послушай его, пожалуйста. Он называется «Не говори маме».

– Окс. Если кто-то спросит тебя о том, что случилось, отвечай – ничего не знаю.

Больше трепаться некогда: я торможу перед шлагбаумом, ору в окошко будки КПП про раненого в салоне, хирургия – шестой корпус, шлагбаум поднимается, мы плутаем объездами, я оставляю тебя в незапертой машине и бегу в приемный покой. Кричу, что ты умираешь, нужны носилки, трясу их всех до тех пор, пока они не начинают слышать меня – ты умираешь, нужны носилки к машине, наконец, санитарка в белом халате охает: «Младший Терпигорев, что ли?» – и зашевелились, забегали, впрочем, возможно, время растянулось только для меня, и все произошло быстрее. Когда тебя увозят, ты поднимаешь руку, и я тоже машу тебе в ответ. Остаюсь сидеть в холле, обутая в бахилы за рубль, ижду новостей, но их все нет, вокруг очень много стариков с осунувшимися лицами и женщин, которые сидят рядом с ними, не сняв уличной одежды, и пакетов с «передачками», и запаха фенола. Мимо меня, цокая каблуками, пробегает девчонка с медовыми волосами, заплетенными в косу. Возвращается: «Ты его привезла? Никуда не уходи», и я не ухожу. Думаю почему-то о сестре-дизайнере из Москвы – как она могла так быстро сюда добраться? Но потом мы выходим во двор, и она повторяет: «Это ты привезла моего сына? Что с ним случилось?» Не знаю. Не верит, прикуривает вторую сигарету от догоревшей. Да, мы должны были встретиться, я просто села в машину, а он уже истекал кровью. И тогда я привезла его в больницу.