Книга Солнце в силках, страница 58 – Марина Сычева

Даже не слабость. Она вдруг поняла, что боится. Боится того, что вот-вот прозвучит из уст Туярымы, вот и отгораживается злобой. Вдруг вспылит гордая Туярыма, уйдет?

С хорошими вестями к удаганке, да еще и в несколько переходов, не поедут.

– Садитесь к столу, – примирительно сказала Тураах. – Поговорить после успеем.

Наскоро собрав угощение, небогатое, но вполне достойное, удаганка вынесла трехногий чорон, полный кумыса. Помедлила, прислушиваясь к себе. И передала чорон Туярыме, вопреки традиции. Но охотник, ни слова не сказавший с момента встречи, и ухом не повел на оскорбительное поведение. Значит, все верно: приезд сюда – выбор Туярымы, охотник только сопровождает ее.

Туярыма вежливо пригубила, передала чашу своему спутнику. Тот глотнул со знанием дела, явно наслаждаясь вкусом, передал чорон удаганке и, хмыкнув, утер губы рукавом.

Тураах отпила и первая приступила к трапезе. Ели в полной тишине. Тураах поглядывала на гостей. Она приняла их, выслушает, с чем пришли, но поддерживать вежливую беседу – нет, этого не будет.

Да и о ком спрашивать? О друзьях детства? Половину из них она уже и не помнит. О матери и отце, забывших ее, стоило только покинуть родную землю?

Туярыма на удаганку не смотрела. Она вообще вряд ли что-то замечала: взгляд был устремлен в себя. Охотник (Сэргэх, его имя – Сэргэх!) разглядывал урасу да иногда бросал взгляды на точеный профиль Туярымы. А доев угощение, вышел прочь, сказавши, что лошадей нужно сводить на водопой.

Тураах вздохнула и отставила миску. Поймала взгляд Туярымы и кивнула: рассказывай.

– Алтаана заболела. Когда я покидала улус, она уже третий день лежала в забытьи, – голос Туярымы был ровным, ничто не дрогнуло в лице, но удаганка видела, что выдержка и холодность – лишь маска. В глубине янтаря, единственного очага тепла в Туярыме, плескалось беспокойство.

Алтаана. Рыжая и улыбчивая, не умеющая быть жестокой. Какой она выросла? Тураах потянулась к кожаному шнурку на запястье. Подарок Алтааны она носила до сих пор. Шнурок поистерся, поблек, давно бы заменить. Одна бусинка треснула и распалась, но самая крупная, подкрашенная красным, можжевеловая, вот она, целехонька. Тураах зажала ее между пальцами, покрутила задумчиво.

– Сначала у Алтааны начался жар. Мы думали: обычная хворь. Давали теплый отвар да жирную похлебку. Но… утром Алтаана не очнулась.

И все же это не ее, Тураах, дело.

– У вас есть свой шаман. Обратитесь к Табате-ойууну.

– Табата исчез.

– Как это – исчез? Давно?

– Как стало понятно, что это не простая застужа, мать обратилась к ойууну. Он выгнал нас из юрты, до утра велел не показываться. Солнце взошло – а от него никаких вестей. Мать посерела, все шептала что-то бессвязное. Я не выдержала, заглянула в дом. Да только ойууна и след простыл. Ни в юрте, ни в улусе. Никто его больше не видел… А Алтаана все так же, разве что метаться перестала. Затихла.

Странно. Что это за таинственная хворь? И куда исчез Табата? Ну не болезнь же Алтааны его унесла? Понял, что не сможет вылечить (ойууны не всесильны, бывает и такое), и сбежал? На Табату не похоже.

– Чего ты хочешь от меня, Туярыма?

– Едем с нами, в улус. Спаси сестру, Тураах! – лицо Туярымы наконец дрогнуло. Губы задрожали, но она быстро овладела собой. И снова холодная маска на красивом лице.