Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита, страница 92 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— Переживу, — сказал я. — Режь.

Скальпель вошёл в кожу на два сантиметра выше ключицы.

Я почувствовал разрез. Не как боль, скорее как давление, горячее и острое, пробежавшее вдоль нервного ствола от плеча до локтя.

Синтетическая кожа расходилась под лезвием ровно, без рваных краёв. Крови почти не было. Аватары не кровоточат, как люди. Из разреза выступила густая красноватая жидкость, похожая на машинное масло. Нутриентный раствор, питающий биосинтетические ткани.

Скворцова развела края раны зажимами. Я смотрел в потолок, но периферийным зрением видел, что внутри. Серые волокна мышц, плотные, как витой кабель. Тонкие блестящие нити нервных проводников, уходящие вглубь паутиной. И среди них, в гнезде из соединительной ткани, маленький чёрный квадрат с оплавленным краем. Нейрочип. Мёртвый.

— Извлекаю, — сказала Скворцова. — Не двигайтесь.

Пинцет коснулся чипа. И тут нервы проснулись.

Ощущение было такое, будто кто-то воткнул раскалённую спицу в плечевой сустав и начал медленно проворачивать. Боль хлестнула по позвоночнику, отозвалась в затылке, в зубах, в глазах. Я стиснул челюсти так, что скрипнула эмаль. Руки вцепились в подлокотники, фиксаторы натянулись.

— Ева, — процедил я мысленно. — Глуши.

— Пытаюсь. Болевой сигнал идёт напрямую через периферическую нервную сеть, минуя центральный процессор. Я могу снизить интенсивность на двадцать, максимум двадцать пять процентов. Больше без анестетика невозможно.

Двадцать пять процентов. Щедро. Вместо раскалённой спицы стало просто раскалённо.

Скворцова работала молча. Пинцет мягко раскачивал чип, отделяя оплавленные контакты от нервных окончаний. Каждое движение отзывалось вспышкой, короткой и яркой, как разряд тока. Я считал их. Привычка. Когда больно, считай. Когда страшно, считай. Когда не знаешь, что делать, считай. Цифры заполняют голову и не дают ей заниматься ерундой вроде паники.

Семь. Восемь. Девять…

— А что с моим зверем? — спросил я сквозь зубы. Не потому что ответ был важен прямо сейчас. Потому что мне нужно было говорить. Любые слова, лишь бы не думать о спице в плече. — Троодон. Сказали, к вам отправили.

Двенадцать. Тринадцать.

— Виварий, — Скворцова ответила, не отрываясь от работы. Голос ровный, руки не дрогнули. — Это не ко мне. Сектор «Наука». Там свой начальник, полковник Штерн.

Шестнадцать. Семнадцать.

— И?

— И у него свои методы. Специфические.

Она произнесла «специфические» тем тоном, каким произносят слова, за которыми прячется что-то, о чём не принято говорить вслух в стерильных помещениях.

— Насколько специфические? — уточнил я.

Двадцать два. Двадцать три. Пинцет зацепил что-то внутри, и боль полыхнула так, что перед глазами замелькали белые точки. Я выдохнул через стиснутые зубы. Медленно.

— Если зверьредкий, проживёт в относительном комфорте, — сказала Скворцова. Пинцет в её руках дрогнул, зацепил нервное окончание, и боль прострелила от плеча до кончиков пальцев. Я выдохнул сквозь зубы. Она не заметила. Или только сделала вид. — Отдельный вольер, кормёжка, наблюдение. Научный отдел ценит редкие экземпляры. Пишут статьи, получают гранты, хвастаются на конференциях.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

— А если не редкий?

Она подцепила край чипа и потянула. Медленно, по миллиметру, отдирая оплавленные контакты от живой ткани. Каждый миллиметр отзывался отдельной вспышкой, яркой и злой.