Книга Пятый лишний, страница 82 – Алиса Бастиан

Убирая из холодильника её продукты, на которые она подсадила и меня – соевое молоко, тофу, паштет из индейки, инжир, – я не сдерживаю вздоха. Всё должно было быть проще, легче, словно занозу выдернуть, но я не чувствую облегчения, как будто крошечный, но всё-таки обломок занозы остался в моём теле и зудит, зудит, напоминая о том, что сделано, о том, что у меня было, и о том, что уже ничего не изменить.

Убрав всю квартиру, я завариваю крепкий кофе и щедро вливаю в него коньяк. На вкус – отвратительно, словно я пью его впервые. Я буквально вижу, как по пищеводу льётся обжигающая тёмная жидкость, затапливая желудок горечью. Может быть, горечь вовсе и не в желудке. Может быть, я принял неверное решение. Когда ещё раз прохожусь по квартире, обнаруживаю, что не все её вещи убрал в первый раз. Теперь, натыкаясь на мелочи – маленький, аккуратно сложенный шарфик, её любимая кружка, пёстрая закладка для книг, брелок на моих ключах, – я ощущаю тяжесть внутри. Я знаю, что это проклятый кофе, и ничто не убедит меня в обратном, но мысли о том, что всё это было одной большой ошибкой, ворочаются в этой тяжести, медленно подталкивая меня к вопросу: может быть, стоило уступить, и вернулась бы Клео, которую я так любил. Теперь не вернётся ни Клео, ни Вера.

Но зато начинает возвращаться другой, кого я люблю и без которого не могу существовать. Лёнчик-первый потихоньку приближается к свету, убедившись, что проблема исчезла, а уровень стресса понизился до приемлемого. На следующей неделе он должен выйти на работу к своим мумиям и архивам, и я уверен, что это поможет ему вернуться в привычный ритм жизни.

Но поможет ли это мне?

Я наклоняюсь и кладу у надгробия букет полевых цветов, хотя прекрасно знаю, что всё, что от неё осталось, гниёт там, внизу, под землёй, и этому гнилью не интересны никакие ромашки с одуванчиками. Всё это просто ритуал, бессмысленный, но навеки впечатавшийся в наше сознание. И не говорите, что это выражение памяти и любви – подземному гнилью это неинтересно так же, как и всё остальное.

Так же, как и мне.

Я стою на кладбище с букетом бесплатных цветов и пытаюсь делать вид, что моя душа слишком зачерствела, чтобы что-то чувствовать. Но это было бы слишком просто. Даже без неё я не остался в полном одиночестве – со мной рядом теперь навсегда ответственность за мою теперь единственную родную кровь. Хотя, признаться, иногда я чувствую, что был бы не против остаться один.

На могилу мы всегда приходим вдвоём, но половина из нас мать помнит плохо, а вторая и вовсе не хочет вспоминать. Наш скорбный дуэт распадается, едва мы выходим с кладбища. Диссонанс, начавшийся после её смерти, с каждым годом разрастается, охватывает липкими щупальцами каждую клетку тела, до которой может дотянуться, и стремится охватить всё остальное. Тот из нас, кто помладше, перетягивает на себя внимание отцовских родителей, до этого смутно подозревавших о нашем существовании; он получает и отдаёт взамен, и для того, кто постоянно пытается сбежать и отказывается обсуждать смерть матери, внимания почти не остаётся. Это даже к лучшему, потому что я в них не нуждаюсь. Я вообще ни в ком не нуждаюсь с тех пор, как освободился от проклятого материнского гнёта, но всё ещё чувствую тяжесть на плечах – и я думаю, что именно это и называется ответственностью. Если так, то это пренеприятнейшее чувство, но довольно весомое, ощутимое, а значит, настоящее. Нужное чувство, которое делает тебя человеком.