Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 167 – Маурицио де Джованни

— Мое место, где оно? Вы это знаете, комиссар? Вы можете мне это сказать? Все мне говорят: будь на своем месте, иди на свое место. А где мое настоящее место, этого никто не знает. Даже я сам не знаю, где мое место.

Щегол вдруг замолчал, а потом снова запел во весь голос. Шарра тоже заговорил снова:

— Я из Поццуоли. В моем краю, у кого нет лодки, чтобы ловить рыбу, тот не может делать ничего. Я познакомился со своей женой, когда был еще мальчишкой. Мы простые люди, и мечты у нас простые, не как у моих здешних хозяев, у которых тысяча вещей в уме. Мы хотели иметь крышу над головой и еду для себя и наших детей. И хотели честно работать. Там, у нас, у кого нет лодки, тот, если хочет есть, может сделать только одно — спуститься вниз к этим людям. А я не хотел туда идти. Тогда мы уложили наши вещи на телегу и приехали в Неаполь, в большой город.

Ричарди знал по своему опыту, что каждый убийца ищет такую минуту, как эта. Каждый из них хочет выговориться, чтобы освободиться, чтобы его поняли. Потому что тот, кто слушает, соглашается с его доводами. И знаешь, бедный Шарра, все обстоит именно так, как ты говоришь: ты жертва, а не виновник преступления. Обычная история.

— А здесь, комиссар, тот же жуткий голод. Мы спали под телегой по очереди, потому что иначе крысы отъедали у детей носы и уши. Поверьте мне, я видел такие случаи. А когда не было крыс, появлялись люди еще бедней нас, которые хотели стащить наши бедные пожитки. А потом, однажды утром, я пришел на эту самую площадь попросить милости у Мадонны в здешней церкви и увидел синьору Кончетту, экономку. Она разговаривала с какой-то лавочницей и жаловалась, что ей никак не удается нанять привратника и служанку, а ей уже не под силу делать все самой.

Глаза Шарры заблестели при воспоминании о том, как он получил милость от Бога еще до того, как попросил о ней.

— Я каждый день благодарил за это Бога и благодарю сейчас. Я нашел себе место. Это было мое место. Мои дети могли расти под крышей и имели еду. Вы не представляете, как мы были голодны и что для нас значило есть два раза в день. Мои дети забыли про голод, младшая дочка вообще никогда его не знала. Но мы с женой — мы о нем не забыли, комиссар. Мы до сих пор просыпаемся по ночам от страха, если видим во сне голод, ночи под телегой и дождь, который залетает под нее со всех сторон, и слышим стук зубов. Мы видели смерть лицом к лицу, комиссар.

Смерть лицом к лицу. И он говорит это именно ему, подумал Ричарди. Герцогиня, которая умерла, смотрела ему в лицо. Кто знает, сколько лет она еще могла бы прожить.

— Я не могу вынести, чтобы мои дети были голодны или даже чтобы им не очень хотелось есть. Если мои дети просят у меня поесть, я им даю. Я отец, это мой долг. А они сейчас всегда голодные, всегда, комиссар, может быть, потому, что не имели ничего, когда были маленькие. С той минуты, как проснутся, и до вечера они все время едят. Они не жадные, они просто голодные.

Ричарди вспомнил, как двое детей Шарры ссорились из-за хлеба и сыра утром после смерти герцогини.

— Вы не можете знать, что лежит в кладовой этого дома. Никто не ест то, что в ней хранят, — кто идет в одно место, кто в другое, а герцог, бедняга, питается одними легкими супчиками да бульонами. А из их поместья привозят любую еду, какая есть на свете, целые горы пищи. И у них все это пропадает: еда портится, и ее выбрасывают. Сердце разрывается, когда видишь, что выбрасывают отсюда каждую неделю — мясо, макароны, фрукты. А на улицах дети умирают от голода. Это несправедливо, но это так: каждому свое место. А где место для каждого? Вы можете мне это сказать, комиссар?