Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 81 – Маурицио де Джованни

— Комиссар, я бываю там, где нужно утешение. Часто это места, где с полицией знакомы и где ее боятся. О вас плохого не говорят. Говорят только, что вы молчаливый и загадочный человек. Некоторые суеверные люди — у меня их слова вызывают только улыбку — даже утверждают, что вы приносите несчастье и дружите с дьяволом. Но бедняки едины во мнении, что вы никогда не отправите в тюрьму невиновного. Скажите мне, если можете, что вы хотите знать.

— Все, что вы готовы рассказать, падре. Например, об отношениях между тремя членами герцогской семьи. О прислуге. И о друзьях герцогини.

Лицо дона Пьерино стало печальным.

— Почему вы меня оскорбляете, комиссар? Может быть, вы считаете, что мое дело — собирать сплетни? Я прихожу утешать тяжелобольного человека, который не имеет сил даже стоять на коленях. Разумеется, я не слежу за тем, кого члены семьи принимают в доме и что они говорят друг другу.

— Нет, что вы, падре, — Ричарди энергично покачал головой, — даже не думайте такого. Я знаю, что вы за человек. Но в этом доме случилось ужасное дело и снова может случиться что-то ужасное. Если использовать ваше сравнение, то убийство — это рана, которая часто открывается снова. И я хочу помешать этой ране открыться. Я не прошу вас пересказывать мне сплетни: меня они тоже не интересуют. Расскажите мне только о ваших впечатлениях.

Священник улыбнулся: слова комиссара его успокоили.

— Я мало могу вам сказать: прихожу служить мессу, а потом ухожу. Экономка, синьора Кончетта, такая молчаливая и тихая, что иногда пугает меня своим внезапным появлением. Привратник Шарра — смешной маленький человек, который проводит время, поливая гортензии или гоняясь за своими детьми. Я никогда не видел, чтобы дети ели так много, как эти. Жена Шарры не видна и не слышна. Я бы сказал, что ран, о которых вы говорили, нет в душах прислуги особняка.

— А герцог?

— Герцог совершил ошибку. Когда-то он остался один с сыном, у которого трудный характер и с которым он всегда имел очень мало общего. И поверил, что сможет снова помолодеть, если будет иметь рядом с собой молодую женщину. Но потом он заболел. Постепенно он утратил интерес к мирским делам и условностям. Знаете, комиссар, он хороший человек. Он не боится смерти. Для него смерть — лишь конец боли и возможность соединиться с первой женой, которую он очень любил.

Однако комиссар помнил, с каким презрением старый герцог говорил о своей второй жене.

— Но к герцогине он относился с досадой и возмущением: я это заметил, когда мы его допрашивали.

— Я думаю, что такая досада — свойство человеческой природы, — ответил священник. — Герцог умирает. А герцогиня вела себя… свободно и плыла по течению жизни, как лист плывет по реке. Она не была коварной, она просто была подвижна и полна жизненных сил — как некоторые дети, когда играют тряпичным мячом. Я редко видел ее: полагаю, она была не очень религиозной. Может быть, муж не мог ей простить того, что она полностью потеряла интерес к дому и семье. Этого я не знаю: он никогда не говорил со мной о ней.

Ричарди задумался, а потом задал новый вопрос:

— А сын герцога? Какие отношения были у него с мачехой? Об этом все говорят уклончиво, кроме него самого, а он ясно и недвусмысленно сказал, что ненавидел ее.