Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 84 – Маурицио де Джованни

«Знаешь, мама, я вспоминаю себя. Я вспоминаю время, когда мы были вместе, смеялись, разговаривали. Когда я даже мог выбирать, с кем говорить. Когда мой отец сидел рядом со мной и помогал мне учиться. Я помню, как он держал мою ладонь, сжимавшую перо, окунал это перо в чернильницу и помогал мне писать. Я помню даже страницы, заполненные штрихами, и запах бумаги.

Я помню, мама. Я помню, как шел по Вилле — мои ладони в ваших руках, ты с одной стороны, он с другой. Вы улыбались и здоровались с людьми, которых встречали, он иногда снимал шляпу. Ты была прекрасна, мама. Кто знает? Может быть, и ты вспоминаешь сейчас, какой красивой была, когда улыбалась.

Потом вы больше не были рядом — ты с одной стороны, он с другой. Может быть, меня что-то отвлекло, и поэтому я не сразу заметил ваше отсутствие, но с какого-то момента вас больше не было рядом. Когда человек уже не ребенок? Когда он большой и сильный и может сам принимать решения? Или когда он умеет помогать другим? Или когда он работает и имеет своих детей?

Знаешь, мама, по-моему, человек взрослый, когда он видит. А если он видит, то должен вмешиваться и находить решение.

Или по меньшей мере должен пытаться сделать это».

Когда Ричарди и Майоне обогнули угол площади Санта-Мария ла Нова, они увидели перед собой обычные похороны высокого класса. Уже приехал катафалк, который сам по себе был зрелищем. Восемь запряженных попарно вороных лошадей, огромных и высоких, покрытых пеной от тяжести и зноя. У каждой лошади на голове был высокий черный султан, черной была и упряжь. Эти прекрасные, специально выдрессированные животные не издавали ни звука — не стучали копытами, не ржали, не фыркали. Они были впряжены в настоящую карету стиля барокко, украшенную сложной инкрустацией из дерева, гипса и прозрачного стекла. Последняя поездка на высшем уровне, под восхищенными взглядами всех присутствующих — кроме самого пассажира.

На площади стояла неестественная тишина. Около особняков и церкви собралась возле оград разнородная толпа. Только вокруг катафалка было пусто, словно люди не хотели заразиться самой знакомой им разновидностью смерти. Кучер, в черном фраке с длинными фалдами и таком же черном цилиндре, стоял с хлыстом в руке возле заднего колеса, которое было выше, чем он. Впереди восемь музыкантов, которые пойдут впереди процессии, играя похоронные марши, напрасно искали хотя бы клочок тени, курили и жаловались на жару. Солнце вспыхивало золотыми искрами на музыкальных инструментах, пока лежавших на земле.

При появлении двух полицейских по толпе сразу же пронесся шум, словно в лесу поднялся ветер. Сзади друзей, представителей власти и тех, кто просто хотел быть рядом с влиятельной семьей в такую минуту, собрались сотни любопытных: убийство герцогини произвело огромное впечатление, хотя пресса, выполняя директиву, уделила ему мало места, однако намекала, очень туманно, что это мог быть обычный неудавшийся грабеж. Герцогиня сама без всякого стыда выставляла напоказ свою жизнь, и даже ее смерть оказалась открыта для посторонних глаз.

Все ждали, когда из особняка вынесут гроб. По просьбе герцога заупокойную службу провел дон Пьерино в семейной часовне, куда труп герцогини на рассвете привезли из морга. Значит, всем собравшимся оставалось приветствовать гроб во время его короткого пути от ворот до катафалка, а потом идти в процессии по улице до кладбища Поджореале.