Книга Сборщики ягод, страница 25 – Аманда Питерс

– Господи, Джо. Тебя не было три дня. Что ты как маленький.

Мэй схватила меня за руку и оттащила к раковине, чтобы как следует отмыть. Они со мной нянчились, хотя мне было уже пятнадцать. Не стану врать и утверждать, что это меня задевало. Мэй уже грела воду, когда вошел папа с олениной, упакованной, чтобы убрать ее в подвал, в морозильник. Я не знал других индейских семей, у которых был бы подвал, не говоря о морозильной камере. Мистер Эллис отдал нам свой старый морозильник, сказав, что он сломан, но папа привез его домой и возился с ним, пока тот не заработал. Теперь он стоял в подвале на деревянных подставках, потому что после каждого дождя там появлялась вода.

– Здравствуй, любовь моя, – папа поцеловал маму в щеку. – И, пока ты не спросила, – Джо очень здорово помогал.

Он задержался, чтобы вложить мне в ладонь долларовую бумажку, а потом затопал по лестнице вниз, в темный, пахнущий плесенью подвал.

– Ха, посмотрите-ка на него, – насмешливо фыркнула Мэй, а мама поцеловала меня в макушку.

Тот доллар до сих пор хранится у меня в бумажнике, который лежит на ночном столике между стаканами с водой и таблетками. В те дни, когда никто не приходит меня навестить, я наблюдаю, как в нагревающейся воде образуются мелкие пузырьки воды. Смотрю, как они отделяются от дна, и гадаю, какой из них первым всплывет вверх на коричневом фоне флаконов с лекарствами.

Та зима после первой поездки в лес с папой тянулась медленно и скучно. Приходили письма от родни, и мама читала их вслух, а потом прижимала листки к груди. Иногда она плакала, иногда – нет. Некоторые письма удостаивались чести быть заложенными между страниц Библии. Если приходило особенно хорошее письмо, мы получали печеные яблоки с корицей и маслом. Когда пришла весна, мы занялись посадками, но сажали только то, что должно было созреть до нашего отъезда в Мэн, – в основном капусту, стручковую фасоль и клубнику, которые кипятили, закатывали в банки и убирали в подвал на зиму. Мама расстроилась, когда из школы пришло письмо о том, что я не готов к переходу в следующий класс. Я всегда учился плохо, предпочитая смотреть в окно, а не прислушиваться к тому, что говорят в классе, и так далеко уносился в воображении, что однажды получил от директора по рукам за рассеянность – даже толком не поняв, в чем дело. Маме с папой я ничего не сказал. Пришлось неделю прятать волдыри на руках, а потом врать, что слишком сильно дернул веревку. Как оказалось, это был мой последний полный год в школе. На следующий я бросил учиться после первого полугодия. Читать я умел – достаточно, чтобы осилить вестерн Луи Ламура, – а также складывать и вычитать в столбик и расписываться. Я не видел смысла учить что-то еще, и никогда в жизни не раскаивался по этому поводу.

Однако мама волновалась из-за меня всю весну и заставила меня взять с собой в Мэн учебники по математике и чтению. Перед отъездом я искал место, куда бы их припрятать, и наткнулся на старые ботиночки Рути. Кожа была все еще мягкая, хоть и покрылась пылью, шнурки не завязаны. Я снял их с полки и поднес к глазам. Глазки-пуговицы куклы моей сестры печально смотрели на меня в полумраке. Мы уехали через два дня, убрав ранние летние фрукты и овощи в подвал и надежно закрыв дом, – мальчики в кузове пикапа, а Мэй с мамой в тесной кабине. В том году Чарли поехал с нами, но сказал, что в последний раз. Он думал открыть собственный бизнес, красить дома, и, возможно, я мог бы работать с ним. Кто мог знать, что это станет нашей последней летней поездкой в Мэн.