Книга Сборщики ягод, страница 22 – Аманда Питерс

К концу октября наступают холода. По утрам даже дома, пока не разведешь огонь, виден пар от дыхания. Но это еще совсем не то, что серый унылый ноябрьский холод. Наверное, из-за деревьев, пламенеющих оранжевыми и красными листьями, кажется немного теплее. Мне больше всего нравились те, что вспыхивали золотом в лучах солнца. Когда мы проезжали мимо, я опускал стекло, наклонял голову и щурился, стараясь заставить их гореть еще ярче. Мы ехали по старой дороге целый день. По новой трассе было бы быстрее, но скучно – кругом сплошные поля, ни изгибов, ни поворотов. Вдоль старой дороги росли леса и сады, стояли ларьки, где мы останавливались попить яблочного сока или воды, а ветхие мосты над безмолвно убегающими вдаль реками тряслись и гремели под колесами машины.

К тете Линди мы приехали как раз перед ужином. Это была папина сестра, старше его на одиннадцать месяцев, очень толстая – иначе не скажешь. Она обняла меня так крепко, что я едва не утонул в подушках ее тела, но все же, задыхаясь, вынырнул на поверхность. Она делала вкуснейшее жаркое из оленины, а в ее доме, хоть и маленьком, всегда было тепло и уютно. Когда-то она была замужем за «никчемным белым» – как тетя называла его, выпив «наперсточек» виски, – но в один прекрасный день он просто взял и ушел. Умыл лицо, надел ботинки и оставил ее одну с тремя детьми. Не знаю уж, стал он никчемным до того, как ушел, или после. Она никогда не рассказывала о том, что происходило до, только о том, что было после того, как он ушел и не вернулся. Через год после его ухода тетя Линди взяла все оставшиеся фото и выстелила ими пол в сортире.

Нам с папой отвели большую кровать во второй спальне. Двое ее детей жили отдельно, а третий погиб на лесоповале за пару лет до моего рождения. Забравшись в постель, я долго слушал приглушенные голоса отца и тети через стенку из сосновых досок, пока не заснул. На следующее утро они оба жаловались на головную боль и пили такой крепкий черный кофе, что, клянусь, от одного запаха у меня слезились глаза. Когда мы наконец отправились в путь, набив мешки остатками подсохшего хлеба, копченым мясом и яблоками, я видел, как папа отдал тете несколько купюр, и, хотя и поспешил отпрянуть от двери, чтобы уклониться, еще несколько часов чувствовал у себя на лбу поцелуй тети Линди.

Тетя Линди жила недалеко от тропы, которая вела в лагерь. Папа повернул на неприметную грунтовую дорогу и, проехав минут пять, свернул на обочину и остановил машину. Я огляделся по сторонам, но ничего не увидел.

– Где мы?

– У начала тропы.

Он взял свой мешок из кузова и привязал к нему скрипку. Я тоже схватил свой мешок и посмотрел вверх на деревья, тихие и неподвижные в то безветренное утро. Папа перешагнул через неглубокую канаву и раздвинул траву. Я пошел следом, касаясь руками покрытых утренним инеем листьев.

– Тут есть тропа? – усомнился я.

– Если знаешь, где ее искать. Надо утоптать немного к их приезду.

Мы шли вперед минут двадцать, раздвигая траву и приминая ее ногами, пока не вышли на узкую тропинку, начинавшуюся от опушки леса и уходившую вглубь.

– Вот тропа, – папа подмигнул, и мы развернулись и пошли обратно к дороге, ждать американцев. – Я ходил по ней столько раз, что и не сосчитать. Лагерь устроил твой дедушка. Я всегда его найду.