Книга Яд изумрудной горгоны, страница 103 – Анастасия Логинова

Но если Юшина не собиралась признаваться и раскаиваться – то что намеревалась сказать или сделать?

Как бы там ни было, в тот день они не увиделись.

Увиделись назавтра – и совершенно не так, как планировали изначально.

Кошкин тогда работал дома и поджидал Воробьева, который уже должен был бы вернуться. Это несколько настораживало, зарождая неясное чувство тревоги. Кошкин знал, что приятель сегодня занят, и все же… после приема Александры Васильевны они говорили немало – да все не о том, о чем стоило бы.

Воробьева все не было, зато ближе к пяти часам после полудня Серафима Никитична доложила, что к нему пришла дама. Не назвалась и лицо прятала под густой вуалью. Кошкин если и удивился, то лишь слегка. Попросил Серафиму принести им чаю в гостиную и, разумеется, поспешил даму принять.

Это была Екатерина Михайловна, собственной персоной.

– Не ждал вас, право… – Кошкин предложил ей устроиться в кресле за столом наискось от себя и поспешил заверить: – я и сам собирался навестить вас вот-вот. У меня скопилось к вам уйма вопросов, а оттого весьма рад, что вы заглянули.

– Я как чувствовала, – лукаво улыбнулась Юшина. – Что же за вопросы? С удовольствием постараюсь на них ответить.

Вуали она не поднимала и даже перчаток не стягивала. Юшина и вовсе была одета в слишком плотное не по погоде платье с длинным рукавом. Лишь когда Серафима Никитична внесла поднос с чайником и чашками, наскоро сервировала стол, разлила чай и ушла, гостья позволила себе несколько расслабиться, показав лицо.

Кошкин отошел, дабы плотнее закрыть дверь за домашней хозяйкой, а после и сам устроился напротив, уже всецело занявшись беседой.

– Вопросы относительно вашего прежнего жениха, в основном. И на этотраз мне хотелось бы услышать правду, Екатерина Михайловна. Мне показалось, вы были не вполне откровенны при нашем разговоре в оранжерее.

– По-вашему, я лгунья? – изумилась Юшина, но вовсе не собиралась злиться.

– Нет, что вы. Скорее вы лишь позволили мне самому заблуждаться относительно доктора Калинина. Ведь вы никогда не думали о женихе дурно – будто это он соблазнил несчастную Дуняшу Морозову? Знаю, что не думали. Я еще тогда уловил заминку в вашей речи, да посчитал, что она связана со стеснительностью. Так вот, мне интересно, зачем вы позволили мне оговорить вашего жениха? Почему не остановили?

Он поднял со стола чашку и чуть пригубил. Напиток заметно горчил.

Юшина наблюдала за ним внимательно, но совершенно бесстрастно. Спорить она не стала:

– Мне и правда было больно говорить все это о Романе тогда, в оранжерее. Он этого не заслужил. Но так было нужно.

Она задумчиво размешала ложечкой собственный чай, но пить не спешила. Рассказывала.

– В день, когда он признался в своих чувствах и попросил моей руки, я была счастлива просто до неприличия. Ей-богу, ни до того, ни после я не ощущала себя лучше. Еще и оттого, что это был последний день обучения в ненавистном Павловском институте. Первые полгода у Мининых, кажется, я еще пребывала в тревоге, мне казалось вот-вот все окончится фарсом. Роман окажется негодяем, а добрые тетушка и дядюшка обернутся первыми моими опекунами. То были ужасные люди, творившие с нами ужасные вещи… я о них и вспоминать теперь не хочу, но в первые полгода у Мининых я все выискивала у новых опекунов их черты. И не находила. И постепенно стала забывать, что такое тревога, страх и необходимость все время быть начеку. Ну а с Романом мне было и того лучше. Как в сказке. И я посмела надеяться, что теперь-то все будет по-другому… покуда не появился Раевский.