Онлайн книга «Яд изумрудной горгоны»
|
– Мой отец из лавочников, а мать – иудейка. Какие же мы высокородные господа? – искренне изумилась Соболева. И с придыханием молвила: – вот вы – иное дело. Офицер и дворянин, в университете учились. – Мое дворянство хоть и потомственное, но получено за верную службу и не так уж давно, – пожал плечами Кошкин. Дурочкой он ее назвать не мог, но наивность Соболевой и какое-то совершенно детское восхищение его мнимыми заслугами и удивляло, и умиляло, и даже, пожалуй, смешило. Но Александра Васильевна продолжала оставаться серьезной: – Май брат убил бы за потомственное дворянство. И, поверьте, это не фигура речи. А вы совершенно напрасно себя принижаете! – Кто бы говорил, – улыбнулся ей Кошкин. – Я видел завещание вашей матушки и в законе кое-что смыслю, так что уверяю вас, вы можете быть спокойны. Но верить ему Соболева не спешила. Отвела взгляд, прикусила губу и заметила вслух: – Полагаю, вы чувствовали бы себя куда уверенней, если бы женились на девушке из благородно рода. – Я был бы удивлен, если бы женился на ком бы то ни было, – хмыкнул в ответ Кошкин. – Не вижу препятствий… Любая девушка на сегодняшнем балу даже просто танцевать с вами была бы рада, не то чтобы стать вашей женой. Неужто вы не замечали? Но вы даже не приглашали никого! – Вот уж неправда:я танцевал нынче с тремя или четырьмя… – Вы танцевали с тремя замужними особами и с моей вдовой тетушкой. А всех девиц словно нарочно не замечали. Вероятно, на то есть причины? – Вероятно, – в тон ей, теперь уж серьезно, ответил Кошкин. Соболева тотчас примолкла. Разговор грозил коснуться темы, которой Кошкин совершенно не желал касаться. А оттого мысленно поторопил Варю и снова оглянулся на двери. Но сестрица, наверное, и правда осталась петь арию Маргариты… – Вы… все еще любите ту женщину? – и в самом деле спросила Соболева. Испуганно взглянула на него снизу вверх и тотчас поправилась: – простите, я, наверное, говорю о слишком личном? Дело в том, что и гувернантка, и братья, и отец с малолетства мне твердили, что я вовсе не должна задавать вопросов. А теперь все вокруг меня убеждают, будто я могу говорить обо всем, о чем вздумается. Вот я и пытаюсь найти середину, Степан Егорович, о чем можно, а о чем нельзя спрашивать. Совершенно против воли, но снова ее наивность да искренность заставили Кошкина улыбнуться. Он даже злиться передумал и проклинать все на свете. – Вам можно спрашивать, о чем пожелаете, – заверил он с поклоном, – тем более что вы нынче именинница. Только уговор: прежде вы ответите на мой вопрос, а после уж я на ваш. – Хорошо! – не подумав, выпалила Соболева. А зря. – Почему вы весь вечер избегали Воробьева? – спросил тогда Кошкин. – Меня упрекаете, а сами танцевали лишь с братом и родней – а больше прятались и бегали от Кирилла Андреевича, словно от чумного. Соболева покраснела, отвела взгляд, поджала губы. – Я неважно танцую… не хотела позориться. – Мне тоже солгать в ответ на ваш вопрос? – Нет… – она поглядела с мольбою. – Хорошо, я отвечу. Только ему не говорите, прошу… я жалею теперь, что дала Кириллу Андреевичу слово. Ведь он все еще женат. Однако ведет себя совершенно неприемлемо – так, словно его брак уже ничего не значит! Словно я могу запросто ответить на его чувства, принимать его подарки и письма. И не обращать внимания, что все по углам так и шепчутся о его семейных обстоятельствах! |