Книга Яд изумрудной горгоны, страница 100 – Анастасия Логинова

Когда и котильон подошел к концу, далеко не все гости поспешили разъезжаться. Кто-то потерял счет времени за карточными столами, кто-то сговаривался, чтобы продолжить вечер в куда более веселых заведениях, кто-то, как сестрица Кошкина, все не мог расстаться с подругами – прощаясь, но начиная разговор уже по пятому кругу… Одному Богу известно, когда Варя успела обзавестись подругами на приеме, где почти что никого не знала, но Кошкин, устав испепелять ее взглядами, плюнул и вышел дожидаться на воздух.

Стояла вторая половина мая, однако ночи были еще свежими и не столь душными, как летом – с розовым небом и тускло мерцающими кое-где звездами. И все же Петербург к этому времени года порядочно опустел: все разъехались по дачам из пыльной столицы.

Велев готовить экипаж да не желая мозолить глаза отбывающим, Кошкин перешел улицу и медленно побрел вдоль набережной, где дышалось значительно легче. То и дело он оглядывался, не явилась ли в дверях Варя – и совсем уж не ожидал, что наружу вдруг выйдет сама именинница, Соболева. С непокрытыми кудрями и накидкой поверх невероятного своего платья. Тотчас, как увидела, скорым шагом пошла к нему.

– Вы уезжаете, Степан Егорович? Так скоро? Отчего? Неужто я обидела вас чем-то?

– Бог с вами, чем вы могли меня обидеть?..

Кошкин растерялся и оттого, что с хозяевами бала он, разумеется, уже простился – не меньше четверти часа назад. И все же Соболева решила его догнать?

– Просто я подумала… – смутилась она, – вы мне и двух слов не сказали за вечер… а прямо сейчас подают шампанское снова, и моя тетушка так хотела послушать, как Варя поет арию Маргариты с жемчугом из «Фауста»… Быть может, задержитесь?

– Прошу простить, Варя, боюсь, слишком устала… – заученно-вежливо начал Кошкин – но, глядя в эти огромные и искренние глаза, понял, что не может лгать. Более того, сам почувствовал себя неловко и принялся оправдываться: – да нет, Варя еще и на трех балах подряд не отказалась бы сплясать, а позже не упустила бы случая и исполнить арию Маргариты… а вот я, признаться, устал.

Соболева вдумчиво кивнула. Уже не спешила звать его обратно, а отвела взгляд и, глядя куда-то за реку, вздохнула неимоверно тяжко. Призналась:

– Понимаю вас. Я и сама устала. Тетушка говорит, коли устала, то рядом сядь, отдохни,но я не от танцев устала… мне все мерещится, Степан Егорович, что придет кто, да и объявит во всеуслышанье, что все это большая ошибка. И завещание матушкино, и наследство, и бал, и это глупое платье… А после все станут указывать пальцем да смеяться, что я, дурочка наивная, поверила. Я каждый день в этом страхе живу, оттого и устала. Не знаю, пройдет ли это хоть когда-то. Как думаете, пройдет?

– Вот уж не знаю…

Кошкин немало удивлен был, что вот такие мысли кроются в голове этой дамы в неимоверно дорогом платье. А впрочем, что здесь удивительного? Невольно признался в ответ:

– Лгать вам не стану, Александра Васильевна. Меня подобные вашим мысли как десять лет назад беспокоили, так и теперь.

– Вас? Неужто? – до того искренне удивилась Соболева, что Кошкин подумал, не смеется ли она над ним.

Да нет, не смеется: Александра Васильевна всегда серьезна до крайности.

– Теперь реже, – оговорился он, – и тем не менее тоже иной раз жду, что сейчас погонят меня взашей из компании высокородных господ, вроде вашего приема.